Что с тобой то стало, шоколадка, что ты превратилась в такую фурию?
Она стоит и ждет ответа на свой вопрос. Я лишь просто повел плечами.
Отец еще говорил про какие-то поминки. Но ничего не хочу. Снова видеть этих людей, слушать какие-то непонятные мне речи, есть невкусную еду столовки.
Марат бы с радостью поехал. Он любит вкусно поесть, особенно на халяву. Осекаюсь. Любил.
— Ты хочешь поехать дальше, Глеб? — отец не подходит близко, помнит о безопасном расстоянии.
Снова мотаю головой. Открываю дверь и усаживаюсь.
Мы едем в гробовом молчании. Звучит эпично, зная, откуда мы все такие выдвинулись. Отец даже не включил радио. Больше из уважения к моим чувствам. Он знал, кем для меня был Марат.
— Я подниматься уж не стану. Появились дела, — отец начинает оправдываться. Но я все равно ему благодарен, что в такую минуту он не оставил меня, а взвалил все на свои плечи. — Ты как почувствуешь себя легче, Глеб, позвони, пожалуйста, мне.
И я снова киваю, давая понять, что услышал и понял.
— Я… прогуляюсь, если возможно, — Мила смотрит себе под ноги, о чем-то думает. Коротко улыбается, хотя это больше походило на выдавливание улыбки, и поворачивается к нам спиной. Уходит медленно, а я смотрю ей вслед. Голова поникла, уже нет той прямой спины и стати, что меня восхищали. Ненадолго задумываюсь, что у нее за это время тоже что-то произошло. Что-то значимое, важное, но вряд ли такое же страшное, как у меня.
Я возвращаюсь домой один. Быстро принимаю душ, глупые попытки смыть себя запах мертвой земли. Я бы еще смыл все воспоминания, как грязь, что налипла на кроссовки. Но они навсегда засели в голове. Невытравить даже самым сильном ядом.
В комнате все тот же полумрак, будто солнца нет вовсе. Серость, которая олицетворяет теперь мою жизнь."
"А я бы хотел вернуть ей краски. Наклейки на машине Марата такие. Красные надписи, зеленые картинки, там даже есть какие-то пошлые рисунки.