На этой стоянке была раскинута особая палатка для чужеземцев; туда Халаф привел отца с матерью и оставил в уголке, а сам отправился дальше, надеясь собрать кое-какую милостыню на пропитание. Хан и его жена улеглись в отведенном для гостей шатре, не зная, чем жить дальше. К вечеру их сын возвратился и принес немного еды и денег. Когда они услышали, что и это немногое было добыто попрошайничеством, они горько заплакали.
— О сын наш, — повторяли они, — неужели тебе пришлось собирать для нас милостыню?
— Как бы ни было постыдно это занятие, — отвечал Халаф, чьи глаза также наполнились слезами, — я не отверг его ради вас и буду без отвращения просить на улицах хлеба, если надо вас накормить.
— Что ты говоришь, сын мой, — возразил хан. — Неужели мы продадим в неволю единственного сына? Нет уж, пусть лучше наши скитания продолжаются!
— Тогда я пойду в то место, где собираются носильщики, и буду работать с ними.
На это Тимурташ и Алмас согласились, и юноша отправился зарабатывать, как сказал. Однако за целый день ему не перепало никакой работы. Тогда он поднялся с того места, где прождал работы до вечера, и двинулся прочь от стоянки. Он забрел в дикую местность и там, помолившись на ночь, лег отдохнуть. Он задремал, а когда очнулся, то увидел на дереве, которое виднелось неподалеку, красивого сокола. На голове у птицы был хохолок, и перышки в нем отливали тысячью цветов, а на шее — цепочка чистого золота, украшенная топазами, алмазами и рубинами.
— Да благословит тебя Бог! — восклицали они. — Ты идешь с доброй вестью к нашему повелителю и вернешь ему его любимую птицу!
Итак, Халаф не ошибся. Оказалось, что днем раньше правитель племени барлас — а звали его хан Аламгир — охотился и потерял своего лучшего сокола; сокольничие сбились с ног, разыскивая его, а хан грозил расправиться с ними, если птица не будет найдена. Поэтому, когда Халаф подошел к шатру предводителя племени, ему все обрадовались.