Огонь почему-то не желает рождаться в ладони, и я зову Эдель, которая безмолвствует.
И тут мне становится страшно.
- Эдельвея, - призываю её откликнуться. Или она обиделась на меня, или же мы больше не вместе. Чёрт. – Эдель, - снова зову негромко, боясь быть услышанной другими. Но как же хочется, чтобы она отозвалась.
Кажется, будто зрение не такое острое, и я снова вижу, как обычные люди в темноте. А именно – никак. На ощупь пытаюсь разыскать дверь, которая отчего-то открыта. Ползком выбираюсь из «могилы». Огромные горошины страха прыгают по коже, и тут же окатывает жаром, потом холодом, который сквозит из открытой настежь двери аптеки.
Их было двое. И, если один сейчас здесь, то где второй?
Вопрос: кто это сделал очевиден. Дом. Вернее, аптека. Зачем? Можно предположить, что они пришли не чаю выпить. Но почему всё ещё жива я?
Плач Элианы наверху поднимает на ноги.
- Эдель, - шепчу в темноту, - мне нужна помощь, - и вдалеке на площади слышится чем-то разговор.
- Он там, - говорит кто-то, и я застываю в который раз, боясь, что сюда снова ворвутся. Элиана кричит громче, и я, подобрав юбки, перебираюсь через тело орка, лежащего на проходе, и как можно быстрее и тише поднимаюсь наверх, надеясь, что крика на улице не слышно.
- Это ребёнок? – доносится до моих ушей неприятный хриплый голос. Снова хожу по лезвию ножа.
Добираюсь до малышки, вытаскивая её из корзины. Все пелёнки мокрые. Нос холодный, и она явно проголодалась.
- Ребёнок, вы слышали?
- Да ветер это. И ты скулишь.
Тут же каркающий смех.
- Я больше туда не пойду, - снова голоса снаружи. – Своими глазами видел, как его убила аптека.
- Небось сам, а на дом говоришь! – недоверчиво отозвался кто-то. – Ты Гору задолжал.
- Клянусь одноглазым Бахном – не я!
Хватаю бутылочку с молоком, отдавая малышке.
- Тише, маленькая, тише, - пытаюсь успокоить, снимая пелёнки. Меняю на чистые, а потом всё же удаётся сунут в раскрытый рот бутылочку, и в какое-то мгновение она принимается есть.