Поднимаюсь к себе, и буквально на десять минут ложусь на кровать. Глаза открываю через два часа.
Заглядываю в игровую, сразу после душа. Марк сидит у железной дороги, меня замечает, но демонстративно отворачивается. Раньше, его обиды проходили гораздо быстрей. Он забывал о том, что минуту назад был чем-то недоволен мгновенно. А теперь вот…
И это ему только пять лет.
— Поиграем? — трогаю состав игрушечного поезда, и сын тут же притягивает игрушку к себе. — Ну ты чего?
— Папа звонил?
Тут же тянусь к телефону. Пропущенных нет.
— Пока нет.
Марк окончательно сникает, усаживаюсь с ним рядом, а когда пытаюсь обнять, получаю очередной протест.
— Но обязательно перезвонит. Или давай вместе ему наберем. Давай?
— Нет. Не хочу.
Сын выкручивается из моих рук и убегает на кухню к бабушке.
Когда я уезжаю, прощаться Марк не хочет. Делает вид, что ничего не слышит. Сидит в гостиной с книгой.
В город выезжаю с тяжестью на сердце. Свою машину оставляю дома, полностью положившись на оставленного Мишей водителя.
Это я сама себя грызу. Никак не могу забыть тот сон. Почему он вообще мне приснился? Тысячи женщин идут на такой шаг, в современном мире, это уже давно не считается чем-то сверхъестественным. Я не первая…
В клинику приезжаю за двадцать минут до назначенного времени. Дрожу. Крепко обнимаю свои плечи. Как я до этого докатилась? Трогаю живот, будто проверяю, реально ли все это.
— Дарья, десять минут буквально.
Врач заглядывает в комнату с диванчиком, где я все это время жду назначенного времени, и снова скрывается за дверью.
Десять минут.
Шестьсот секунд.
Это время, через которое моя жизнь станет прежней. Не будет опасений. Рисков. Ничего не будет.
Наверное.
Звук телефонного звонка заставляет вздрогнуть. Тянусь в сумку за смартфоном.
— Да, мам. Что-то случилось? — упираюсь затылком в стену и прикрываю глаза.
— Даш, Марк пропал.
Медленно расправляю плечи, а внутри все холодеет. Резко поднимаюсь на ноги, но меня тут же тянет обратно на диванчик.
— Что значит пропал?
— Мы на улице были. Я его буквально на минутку оставила. Вернулась и…
— Что вы делали на улице? — меня конкретно трясет. Я даже не замечаю, что ору на мать. Она там плачет, а я здесь кричу, метая молнии. — Он же болеет, какая улица?!
— Он плакал. Просился гулять. Я сдалась.