Когда я очнулась в машине скорой помощи, первое, о чем подумала, это — а жив ли еще ребенок?
Он еще часть меня или уже нет?
Я до мельчайших деталей помню ту боль, которая накрыла меня, прежде чем я потеряла сознание. Ее ни с чем нельзя было сравнить. Она даже не физическая была, а душевная.
Я словно умирала там, в детской. Снова и снова, пока не вырубилась окончательно.
— Это последняя неделя, когда можно, — отвечаю, прочистив горло. — Я понимаю, что он или она ни в чем не виноват. Понимаю. Но я не хочу родить еще одного малыша от нелюбимого человека.
— В какой-то…
Миша откидывается на спинку кресла и запрокидывает голову. Мы снова погружаемся в тишину.
Передо мной стоит еще один самый сложный выбор в жизни. Снова.
— Если решишь оставить, знай, что всегда можешь на меня рассчитывать, Даша.
— Спасибо, — облизываю и так мокрые от слез губы и активными движениями пальцев тру щеки, пытаясь избавиться от покрывшей их влаги.
Я всегда хотела, чтобы мой папа любил меня просто за то, что я есть. Чтобы я была для него самым ценным человеком на планете. Хотела его заботы, поддержки, понимания, но в реальности же получала лишь холод и безразличие.
Он всегда был помешан лишь на своем бизнесе. Ни я, ни мама ему никогда не были нужны.
Говорят, что именно отношения между папой и дочкой влияют на то, какие у девочки в будущем будут отношения с мужчинами.
Судя по тому, как сложилась моя жизнь, все эти утверждения — чистая правда.
Снова вытираю слезы. Это все гормоны. Дурацкие бушующие гормоны.
— Мой отец всегда был для меня примером, — Миша произносит это тихо, но я слышу.
Слышу и замираю. Он никогда не рассказывал о своих родителях. Его папа умер еще до того, как мы поженились, а мама живет в другой стране. Она была на рождении Марка, и мы пару раз летали к ней в гости втроем.