Вдребезги

Почему-то мне кажется, что кровать просто не выдержит моего веса — мебель хоть и новая, но недорогая. Зажимаю ручку фонарика зубами. Открываю первую страницу и… задыхаюсь.

На первой фотографии — мой сын на руках у Гурама Авдалова. Ярость, раскаленная до состояния плазмы, с такой силой жжет меня изнутри, что мне хочется содрать с себя кожу, чтобы выпустить ее наружу. Мне хочется содрать с себя кожу… Но вместо этого я дергаю воротничок рубашки и снова опускаю взгляд вниз.

Когда я узнал, что сын Олеси — мой сын, первый вопрос, который я себе задал — почему именно я? И до этого момента у меня не было на него ответа, хотя теперь я отчетливо понимаю, что все это время он был на поверхности.

Дело во внешнем сходстве. И ничего более. Просто мы с ее бесплодным покойником-мужем оказались парнями одной, не самой распространенной масти. С таким же успехом на моем месте мог оказаться вообще кто угодно.

Снова растираю лицо.

Я пытаюсь уложить в голове то, что меня развели, как последнего лоха, и… не могу.

Потому что, без ложной скромности, я — первоклассный физиономист, лучший из ныне живущих аналитиков. Ну, может, разве что за исключением моего же отца, но тот уже практически полностью отошел от дел… Я — тот, кто может просчитать, как поступит любой даже специально обученный скрывать свои мысли человек еще до того, как он сам это осознает. А меня просто сделали. На моей же территории. Моим же оружием. И кто? Женщина, у которой для этого не было ни знаний, ни навыков, ни даже банального понимания того, кто перед ней находится. Ведь, если бы оно было, вряд ли бы Олеся посмела ко мне сунуться.

С шумом выдыхаю и переворачиваю страницу. На следующей фотографии, на фоне стены с нарисованными в полный рост аистами, запечатлена вся семья в полном составе. У меня начинает дергаться глаз. Дальше листаю, стараясь не задерживаться на тех фотографиях, где Дамир снят вместе с Авдаловым. Потому что это невыносимо. И останавливаюсь лишь на тех фото, где мальчик сфотографирован один.

Я уже говорил, что он похож на меня?

Мой сын.

Повторяю его имя про себя снова и снова. Перекатываю на языке, как дорогое вино, в попытке распробовать весь его букет, каждую тонкую нотку…

Запрокидываю голову к потолку, с шумом выдыхаю. И, как последний мазохист, снова открываю альбом. Вот Дамир еще даже не держит головку. А вот — уже лежит на животе и широко улыбается в камеру.