Столпившиеся вокруг капитана мужчины — Джейми запомнил их лица — ловили каждое слово; остальные тоже начали прислушиваться. Казалось, будто комнату постепенно сковывает морозом, и вскоре все затихли.
Речь подошла к концу. Каннингем стоял неподвижно, обводя взглядом собравшихся. Джейми слушал очень внимательно, заранее подыскивая доводы для ответного слова (а вовсе не потому, что его заинтересовало содержание). Потом встал и заговорил:
— Вот что я скажу вам, a charaidean[279]. Причем слова эти не мои: наши предки произнесли их четыреста лет назад.
Прошло немало лет с тех пор, как он в последний раз читал Арбротскую Декларацию[280], но подобные слова навсегда врезаются в память.
— «Доколе хоть сотня из нас останется в живых, никогда и ни в коей мере не покоримся мы английскому владычеству. Ведь не ради славы, богатств или почестей мы сражаемся… — Джейми на секунду умолк и посмотрел Каннингему в глаза, — …но единственно во имя свободы, кою каждый добрый человек утратит лишь вместе с жизнью».
Не дожидаясь одобрительного гула слушателей, он развернулся и торопливо вышел за дверь. А затем припустил со всех ног, крепко сжимая рукоять ножа.
Снаружи его уже ждали трое или четверо. Они явно не рассчитывали, что Джейми выйдет так скоро; свет из неожиданно распахнувшейся двери выхватил их бледные ошарашенные лица. Одному он двинул в челюсть, другого отпихнул плечом и в мгновение ока скрылся за деревьями — парни и пикнуть не успели.
Луна еще не взошла, и в лесу царила кромешная тьма. Однако Джейми без труда отыскал свой тайник под валуном у высоченной ели и в два счета достал пистолет. Запал и пули были на месте, оставалось взвести курок.
Сердце набатом стучало в ушах, когда он осторожно скользил между кустами, не решаясь переходить на бег, чтобы себя не выдать — Дом собраний был слишком близко.
В эти минуты его свобода — а то и жизнь — зависела от двух вещей, и ни одну из них он не контролировал. Первая: получил ли Скотчи Кэмерон записку и посчитал ли нужным отговаривать чероки от участия в заварушках по ту сторону границы.