Или комки. Они покачивались на волнах, поднятых мощным браконьерским мотором.
– Это рыба, – сказал папа с горечью. – Они глушили ее динамитом.
Возле самого борта «Богатыря» я увидел громадную, как хорошее полено, треску. Она еще немного шевелила жабрами и плавниками. А когда ее толкнула волна, вяло перевернулась, показав свое лопнувшее брюхо.
А дальше… Дальше казалось, что все море покрыто убитой рыбой: разорванными бычками, оглушенной навагой и зубаткой, белобрюхой камбалой, похожей на рваные куски бумаги.
– Это только та рыба, что всплыла, – зло проговорил папа. – А на дне ее еще больше. Рванули, собрали поскорее самую крупную и удрали, негодяи!
Я никогда еще не видел папу таким злым. И никогда не видел, что могут натворить человеческая жадность и жестокость.
Почти до самого Чертова пальца папа молчал, сжав зубы. А потом сказал:
– Когда мы путешествовали здесь в первый раз, у нас был знакомый медведь. Странный какой-то – добрый и грустный. Мы часто видели его на высокой скале, над самым морем.
– И что?"
"– Браконьеры его застрелили. Воспользовались тем, что он был совсем домашний, доверчивый. Прямо из рук брал хлеб… С тех пор я их ненавижу.
– Но ведь мы тоже охотимся, – сказал я.
– Мы никогда не берем на охоте больше того, что нужно для пропитания.
Папа говорил серьезно, строго и убежденно. И я запомнил его слова…
Мы вошли в «бидон», пришвартовали «Богатыря» у «ступенек» и принялись за работу.
Самое трудное было – закрепить веревки на лодке. Тут требовалась определенная подготовка.
Прежде всего мы натаскали и сложили на самой нижней «ступеньке» хорошие березовые дрова и развели мощный костер. Когда в нем зардели горячие угли, папа переоделся для тепла в свой спортивный костюм, в котором он обычно спал, и мы перешли на плот, в серединке которого торчал из воды кончик мачты.
С обеих концов плота мы спустили в воду веревки в виде петель с привязанными к ним камнями – одну там, где был нос лодки, другую – у кормы.