Да ёпрст! Что ж за дичь-то творится?
Рывком поднимаюсь на ноги и, подхватив рюкзак, устремляюсь на выход. Приехали, блин. Теперь эта лупоглазая дрянь отравляет мне жизнь не только дома, но еще и в универе.
Бросаю на Леру короткий косой взгляд и вижу, что она, закусив нижнюю губу, прячет улыбку. Ликует, стерва.
Вылетаю в коридор и чуть не сношу Рана, который, как всегда, опаздывает и только-только тащит свою тушу на собрание.
— Воу! Куда газуешь? — едва успевает отскочить в сторону.
— Домой.
— А че случилось-то? — меняет направление и идет за мной.
Застываю на месте как вкопанный. Это что, так очевидно?
— Почему сразу Лера? — оборачиваюсь.
— Не знаю… Ты в последнее время из-за нее сам не свой. Дергаешься, рычишь на всех, — друг смотрит на меня с любопытством. — Че, кроет, да?
— Заткни пасть, — разочарованно отмахиваюсь и продолжаю путь.
У меня нет сил ни обсуждать Грановскую, ни думать о ней. Заманала, зараза. Аж тошно.
— А я говорил, братан, тебе надо ее трахнуть, — прилетает вслед.
Не оборачиваясь, поднимаю в воздух средний палец. Пусть катится к черту со своими тупыми советами.
— Не борзей, Алаев, — слышу, что смеется. — Я ведь тебе твой фак и в жопу могу засунуть.
— Попробуй, рискни здоровьем, — огрызаюсь беззлобно.
На том и расходимся. Ран, похоже, все-таки решает посетить собрание, ну а я сажусь в тачку и без особой цели даю по газам. Барахтаюсь в собственных мыслях и еду, куда глаза глядят. Кручу баранку на автомате, без подключения мозга.
Того самого, на котором похоронена мама.
Я не скажу, что бываю здесь часто, но периодически наведываюсь. Особенно, когда на душе паршиво. Погрустить. Помолчать. Подумать о своем.
Помнится, когда маму хоронили, я почти не чувствовал боли. Эмоции притупились, на слезы не было сил. Я шел в рядах пафосной траурной процессии и ощущал себя до предела опустошенным.
Похороны матери оставили внутри неприятный мутный осадок, потому что отец превратил это событие в дешевое трагикомедийное шоу.