Такие звери высоко ценились на рынке темных, а уж что с ними делать дальше — это уже были проблемы покупателя. Обычно приручать их даже не старались: таких животных просто пускали на ингредиенты для зелий. Темные. Цель оправдывает средства — вот наш девиз. К примеру, если для зелья нужно сердце смеска, рожденного от келпи и обычной лошади, — значит, мы темные его достанут. Я не могла осуждать тех, кто так поступает, но последовать их примеру не смогла бы тоже.
Конечно, история знает случаи, когда таких животных приручали.
— Упрямая, как келпи! — выдохнула я наконец, когда лошадь в очередной раз встала на дыбы и едва не проломила мне лоб копытом. Оно было у нее поставлено задом наперед, как у келпи.
— Кого-то она мне напоминает, — мирно произнес Лайтвуд. — Похоже, у нас остается только один вариант для того, чтобы она вас к себе подпустила.
На губах его играла легкая улыбка, он невозмутимо гладил лошадь между ушами, по длинной челке.
Я посмотрел на Лайтвуда.
Затем на лошадь.
Снова на Лайтвуда.
Снова на лошадь.
Снова на Лайтвуда.
Ухмыляющегося, невозмутимого Лайтвуда.
…
— Сознайтесь, вы это подстроили, — проворчала я, когда мы выбрались из конюшни.
Я сидела верхом на вороной лошади, которая наконец-то меня к себе подпустила.
И все бы хорошо, но позади меня сидел Лайтвуд. Наши тела почти соприкасались и он почти обнимал меня, держа в руках поводья.
Проклятье!
– Что вы, — проговорил он мне в ухо, и я почему-то вздрогнула.
У Лайтвуда был низкий голос. Обволакивающий и глубокий, как болотные воды, в которых так легко завязнуть.
Смертельное проклятье!"
"— Разве я мог бы, — продолжил он, — делая вам подарок к свадьбе, предугадать, что он будет для вас желанным, но сама вы не сможете… с ним справиться? Без моей помощи? И в конце концов мы окажемся сидящими верхом на одной лошади, а я буду чувствовать аромат ваших волос? — Он помедлил и абсолютно серьезно заявил: — Разумеется, нет.
Я тряхнула головой.
Какой-то кошмарный сон.
Я хочу проснуться.
И терплю это исключительно ради того, чтобы лошадь ко мне привыкла.
Оставалось надеяться разве что на то, что нас никто не увидит.