Пару раз обронил: «Юрка был святым человеком, святым и светлым, больше таких я не встречал». Юля знала, что друг Юра погиб, погиб давно, много лет назад, в юности. Но как – не знала. Все собиралась спросить у отца, да забывала. А однажды, листая старый альбом, наткнулась на выцветшую и блеклую фотографию молодого отца в обнимку с незнакомым парнем. Какие смешные! В майках без рукавов, в закатанных трениках и резиновых кедах, небритые, заросшие, в нелепых панамах. Но мускулистые, жилистые, спортивные. Позади спортивных и веселых ребят было голое, без единой травинки поле.
– Кто это, пап? – спросила она. – И где это ты?
– Экспедиция, – коротко бросил отец, – Средняя Азия. Видишь, барханы?
Барханы она не разглядела, но их можно было легко представить.
– А этот парень? Твой друг?
– Это Юрка, – сухо ответил отец и вышел из комнаты.
Юрка. Но почему так коротко и так загадочно?
Да, интересно, надо расспросить, что же случилось с этим Юркой, а то все покрыто мраком. Может, Ася знает?
Но Ася от ответа ушла. Да, она знает, что был такой институтский друг.
И про деда и бабку Юля узнала поздно, лет в семнадцать.
Деда забрали в тридцать восьмом, обвинив в госизмене и работе на вражескую Японию. Боже мой, какой бред! Посадили по пятьдесят восьмой, что означало расстрел. В конце пятидесятых реабилитировали, но кому от этого стало легче?
После ареста мужа бабушка замолчала.
В полной тишине проходили эти страшные годы. Врачи утверждали, что, возможно, она когда-нибудь заговорит, потому что нет органических поражений, молчание – реакция на стресс и арест мужа. Но бабушка так и не заговорила.
В пятидесятых, получив постановление о реабилитации Евгения Евгеньевича Ниточкина, бабушка покончила с собой – на ее тумбочке нашли пустой пузырек от снотворного.
Отец рассказывал, что прекрасно помнит день, когда пришло постановление.
Не выпуская бумагу из рук с утра до позднего вечера, она так и просидела за столом весь день, не вставая даже в уборную. А когда наступила ночь, поднялась, убрала письмо в ящик, пошла к себе и выпила снотворное.