— Ты пообещала выполнять всё, что я тебе говорю, — подхожу к ней сбоку, чтобы она видела, кто.
Вынимаю сигарету из её пальцев, подношу к губам, затягиваясь сам.
Долбанная привычка!
Но с такой жизнью точно хрен соскочишь.
— А смысл? Чтобы мертвой я неплохо выглядела и от меня хорошо пахло? — спрашивает она хриплым, насаженным голосом. — Знаешь, я тут подумала, тебе без меня…
Откидываю сигарету, перехватывая капюшон её куртки, притягивая вплотную к себе:
— Тебе…
Поцелуй в горчащие, влажные губы.
— Не нужно…
Ещё один, чиркая языком по её зубам и запуская глубже, чтобы чувствовала и… опять хотела.
— Думать…
Дышу принцессе в губы, не позволяя ни на миг разорвать контакт наших глаз.
— Они меня не отпустят. Таир, меня… уже нет… Давно… Им всего лишь нужно это закрепить, — втягивает Лея губы, плотно их сжимая, закрывает глаза, пуская дорожки слёз вниз по щекам, а потом резко выдыхая, произносит: — Ты должен выбраться сам и забрать у них всё!
— Открой глаза.
Подчиняется, сверкая влажными бликами в морозной, ночной темноте.
— Я заберу у них… тебя… Лея…
Глава 28
Лея
Щит… Я живой щит…
Причем, как выясняется ещё и хреновый…
От закалённой стали меня понижают до пластика… Нет… до бумаги…
Пережив трагедию в детстве, я всегда знала цену человеческой жизни.
Ту, которую уже не вернуть…
И ещё сильнее ценила жизни тех, кто был рядом…
Мою́ же просто продлили… На неопределенный срок. Пока не надоем.
Надоела…
Понимаю, что глупо, но слезы сами катятся из глаз, пытаясь хоть немного отгородить меня от жести вмиг поменявшегося мира.
Как можно было быть такой слепой?
Сколько таких Кремневых перебывало в нашем доме?
Нет… не в нашем… В доме Стаса.
Я не видела смысла переоформлять его на себя после совершеннолетия — это был дом нашей семьи.
После… моей семьёй был… Стас…
Я не припомню ни одного случая, когда бы дядя вел себя, как… Таир…
Дерзко, по-хамски, с вызовом.
Авторитетно — да.
Но теперь завеса сорвана, и мне наглядно демонстрируют, чем подкреплён его авторитет.
А Таир…
До боли закусываю щёку.
Он был честен с самого начала.
Затыкаю рот рукавом, потому что к слезам добавляются и рыдания, а холодные, грубые приказы Алиева, лишь усиливают эффект моей никчемности.
Он убедителен.
Ему верит Кремнев.
Ему верю я.
Первый слой чувств, который окутывал сердце последние часы, безжалостно срывается.
Он бизнесмен.
А значит, трезвый расчет прежде всего.