И он рассказал мне такую историю:
«Одним весенним днем 1930 года, за полгода до пожара в «Черном пятне», я возвращался на базу с тремя приятелями после трехсуточной увольнительной. Это время мы провели в Бостоне.
Миновав ворота, мы увидели этого детину, который стоял сразу за КПП, облокотившись на лопату и ковыряя в носу. Сержант откуда-то с юга. Рыжие волосы. Гнилые зубы. Прыщи. Та же обезьяна, только без шерсти, ну, ты понимаешь. В годы Депрессии таких в армии хватало.
Мы идем, четверо молодых парней после увольнительной, все в отличном настроении, и видим по его глазам, что он так и ищет повод прицепиться к нам.
– Доброго вам дня, сержант Уилсон, сэр, – сказал я, и он тут же набросился на меня.
– Я давал тебе разрешение обратиться ко мне? – спрашивает он.
– Нет, сэр, – отвечаю я.
Тут он смотрит на остальных, Тревора Доусона, Карла Руна и Генри Уитсана, который погиб при пожаре той осенью, и говорит им:
– Этот умный ниггер остается со мной.
Что ж, они идут, а Уилсон кричит им вслед:
– Живее, говны собачьи! Хочу видеть, как засверкают подошвы ваших гребаных башмаков.
Они смотались, а Уилсон отвел меня в сарай, где хранился инструмент, и выдал мне штыковую лопату.
– Видишь этот окоп, ниггер?
Никакого окопа нет, но я предполагал, что мне лучше во всем с ним соглашаться, поэтому посмотрел на то место, куда он указывал, и ответил, что да, конечно, вижу. Тут он врезал мне в нос, сшиб с ног, и я оказался на земле, а кровь запачкала мою последнюю чистую рубашку.
– Ты не видишь его, потому что какой-то болтливый черномазый мерзавец засыпал его! – прокричал он, и на его щеках вспыхнули два больших красных пятна. Но он улыбался, и по всему чувствовалось, что происходящее ему очень даже нравилось. – И вот что ты сейчас сделаешь, мистер Доброго-вам-дня: ты сейчас выгребешь всю землю из моего окопа. Время пошло!
Я рыл окоп чуть ли не два часа и очень скоро закопался в землю до подбородка.