Буч говорит шерифу, что он скорее засунет эти двести долларов в то место, куда не заглядывает солнце, и слышит от шерифа следующее: «В Шенке есть фабрика по переработке известняка, и мне говорили, что после того как человек отбарабанит там два года, язык у него становится зеленым, как лаймовый леденец. А теперь выбирай, два года резать известняк или двести долларов. Что скажешь?»
«В Мэне присяжные никогда не приговорят меня к тюремному сроку за дохлых кур ниггера», – отвечает Буч.
«Я это знаю», – кивает Салливан.
«Тогда о чем мы, скажи на милость, говорим?» – спрашивает Буч.
«Тебе бы лучше спуститься с небес на землю, Буч. Они не отправят тебя в тюрьму за кур, но отправят за свастику, которую ты нарисовал перед тем, как перебить кур».
По словам Дьюи, у Буча просто отвисла челюсть, а Салливан ушел, чтобы не мешать ему думать. И через три дня Буч попросил своего брата, который через пару лет замерз насмерть, отправившись пьяным на охоту, продать его новенький «меркурий», который купил на пособие, полученное при демобилизации, холил и лелеял.
«Если у меня что-то загорится, один плохой черный пристрелит тебя, босс», – предупредил я его.
«Не смей так говорить со мной, ниггер! – Он чуть не плакал от злости и от страха. – Ты не имеешь права так говорить с белым человеком, нет такого права у черномазого»."
"Мне это все изрядно надоело, Майки. И я знал: если прямо сейчас не напугаю его до смерти, он от меня никогда не отстанет. Вокруг никого не было. Я сунул руку в кабину «форда», схватил Буча за волосы. Приклад карабина упер в пряжку поясного ремня, ствол – Бучу под подбородок. И сказал: «Еще раз назовешь меня ниггером или черномазым, твои мозги потекут с лампочки под потолком кабины.
Тут он начал плакать, и ничего более отвратительного я в своей жизни не видел.
«Посмотрите, до чего мы дошли, – говорит он. – Ниг… Чер… Человек приставляет тебе к голове винтовку при свете дня, прямо на улице».