Он допил остатки воды и протянул мне стакан, чтобы я наполнил его из фонтанчика с питьевой водой в коридоре.
– Наверное, сегодня ночью я надую в постель, Майки.
Я поцеловал его в щеку и вышел в коридор, чтобы наполнить стакан. Когда я вернулся, он впал в забытье, глаза стали стеклянными и задумчивыми. Я поставил стакан на столик, он пробормотал «спасибо», но так неразборчиво, что я едва его понял. Я посмотрел на часы «Уэстклокс» на его столе. Почти восемь. Пора домой.
Я наклонился, чтобы поцеловать его на прощание… и вместо этого услышал собственный шепот:
– Что ты тогда увидел?
Его глаза, уже сонно закрывающиеся, едва повернулись на звук моего голоса.
– Что?
– Что ты увидел? – повторил я. Я не хотел этого слышать, но чувствовал, что должен. Меня бросало то в жар, то в холод, глаза горели, руки стали холодными как лед. Но я чувствовал, что должен услышать. Наверное, та же неодолимая тяга охватила и жену Лота, когда она оглянулась посмотреть на уничтожение Содома.
– Птицу, – ответил он. – Над последним из этих бегущих людей. Может, ястреба. Пустельгу, так вроде их называют. Но он был таким большим. Никогда никому не говорил. Боялся, что посадят в психушку. Размах крыльев составлял футов шестьдесят. Ястреб был размером с японский «зеро» [186]. Но я видел… видел его глаза… и думаю… он увидел меня…
Лежащая на подушке голова повернулась к окну, за которым сгущалась темнота.
– Птица спикировала на мужчину, который бежал последним, и подняла в воздух.
Он замолчал.
– Почему, папа? – прошептал я. – Почему она могла зависать?
– Она не зависала, – ответил он.
Я посидел в тишине, думая, что на этот раз он точно уснул. Никогда еще я так не боялся… потому что четырьмя годами ранее видел эту птицу.
– Она не зависала, – повторил он. – Она парила. К каждому крылу привязали большие связки воздушных шариков, и птица парила.
Мой отец заснул.
1 марта 1985 г.
Оно возвращается. Теперь я это знаю. Я подожду, но сердцем знаю. Не уверен, что смогу это выдержать. Ребенком выстоять удалось, но для детей все по-другому. Кардинальным образом.