Патти спросила почему.
– Я никогда этого не делаю.
– Чего не делаешь?
– Не думаю о продолжении рода в процессе.
Она начала смеяться, хотя за секунду до этого ощущала одиночество и испуг. А той же ночью, в постели, когда она не сомневалась, что Стэнли давно уже спит, он испугал ее, заговорив из темноты. Голос звучал ровно, но чувствовалось, что он давится слезами.
– Дело во мне. Это моя вина.
Она подкатилась к нему, нащупала, обняла.
– Не говори глупостей.
Но ее сердце билось часто, слишком часто. И причина заключалась не в том, что он напугал ее, внезапно заговорив.
– Не будь дураком, – яростно прошептала Патти в его плечо. Он чуть вспотел, и она вдруг осознала, что он боится. Страх шел от него холодными волнами. Она словно лежала голой не рядом с мужем, а перед открытым холодильником.
– Я не дурак и не говорю глупостей, – ответил он тем же голосом, ровным и одновременно переполненным эмоциями. – Ты это знаешь. Причина во мне. Но я не знаю, какая именно.
– Ты не можешь этого знать. – Голос ее звучал строго и сердито – как голос ее матери, когда та чего-то боялась. И пусть Патти отчитывала мужа, по телу ее пробежала дрожь, оно дернулось, как от удара хлыста. Стэнли это почувствовал и еще крепче обнял ее.
– Иногда, иногда я знаю почему.
– Стэнли, в твоей жизни нет ничего неправильного!
– Я не говорю про внутренний мир, – ответил он. – Внутри все чудесно. Я о том, что снаружи. Что-то должно закончиться, и этого нет. Я просыпаюсь от этих снов и думаю: «Моя распрекрасная жизнь – всего лишь глаз какого-то тайфуна, которого я не понимаю».
Патти знала, что иногда его мучили кошмары. Пять или шесть раз она просыпалась от того, что он стонал и метался. Вероятно, это случалось, и когда она не просыпалась. Если она тянулась к нему, спрашивала, что ему приснилось, он говорил одно и то же: «Не могу вспомнить». Потом на ощупь искал на прикроватном столике сигареты и курил, сидя в постели, пока остатки кошмара не уйдут сквозь поры, как пот.