Но вслух она сказала другое:
— Ты говорил, Никита подавал иск на наследство после смерти своей жены? — Саломия старалась говорить ровно, чтобы голос не дрожал. — Я могу увидеть эти документы?
— Не было никаких документов, — показалось, или его голос зазвучал несколько обеспокоенно? Точнее, раздраженно? — Елагин не успел, мои юристы встретились с ним и он передумал. Он испугался, Сальма, мы могли потребовать эксгумацию и повторную экспертизу, там был подлог, у Елагиных не было шансов против тебя.
— Верю, Вадик, — вырвавшийся непроизвольный вздох выдал ее с головой, и от Беккера это не укрылось.
— Послушай меня, Сальма, — он не стал лезть с объятиями, просто положил руку ей на талию, — тебе решать, кому из нас верить. Но елагинский главный эсбэшник разве что над нами на вертолете не летает. Если они упустят этот тендер, компания Елагина улетит в трубу, Семаргин сейчас землю носом роет, ищет как нас вытеснить, ты не думала, что твой Елагин просто нашел самый простой способ — охмурить тебя, а потом вышибить с тендера?
«Он предложил сам отдать компанию, если я рожу ему ребенка…»
Но сказанное Вадимом все же сбило Саломию с толку.
Саломия совсем запуталась. Вадим еще что-то говорил, очень жарко и пламенно, наверное, о своей любви к ней, а она даже не слушала. Его любовь была давно и надежно закреплена долевым участием в бизнесе, поэтому Саломия могла себе позволить не слишком скорбеть о его разбитом сердце. Между любовью и тревогой за собственное благополучие она ставила соотношение примерно как тридцать к семидесяти.
«А мог бы Вадим вот так как Никита предложить ей все в обмен на еще даже нерожденного ребенка? И на право видеть не своего, чужого?» — вдруг подумалось ей. Саломия с сочувствием посмотрела на Вадима и установила соотношение как пятнадцать к восьмидесяти пяти.
Подошла к зеркалу и приложила повязку.