Поговаривали, что родного племянника, угнавшего у Хабирова стадо баранов, он так исходил плетью, что у того мясо с костей сошло, вместе с кожей. Еще говорили, что один из кусков этой кожи, украшенный татуировкой, Сарым Исатаевич велел натянуть на свой любимый дуалпаз и по праздникам выстукивал на нем пальцами ритмы народных мелодий. Привирали, наверное. Если шкура в клочья, то разве ее на барабан натянешь? Тут одно из двух: либо первое, либо второе. Но плетка и дуалпаз у Хабирова действительно имелись. И дворец под оцинкованной крышей, и четыре жены с косами, и слуги, и бараны, а главное, рабы, много рабов.
Его окружили казахи, и один из них, вислоусый богатырь в домотканой шерстяной куртке и круглой шапке с меховой опушкой, велел ему подставлять шею под железный ошейник с цепью.
— Рехнулся? — Курбатов попятился.
— Давай, давай! — загомонили казахи, обступая его со всех сторон.
Они сносно говорили по-русски, хотя путали ударения. Но это был не повод считать их братьями или хотя бы друзьями.
— Позовите хозяина, — потребовал Курбатов. — Пусть посмотрит, какие мне важные люди на мобильник звонят.
— Он сам важный человек! Большой человек!
— Надевай! — богатырь тряхнул цепью.
— Да пошел ты!
— Ну, тогда не обижайся…
Казахи дрались неумело, толкаясь, мешая друг другу. Только Курбатову, сбитому с ног, от этого легче не было. Его отходили нагайками и кулаками, посадили на цепь и потащили за дом.
— Куда вы меня ведете? — спросил Курбатов, слабея от чувства обреченности, постепенно завладевающего им.
— Не бойся, русак, убивать не станем, — успокоили его. — Будешь хорошо работать, напоим, накормим…
— Любить тебя будем, — захохотал дерганый юнец, от которого за версту несло анашой и диким зверем.
В дальнем конце подворья, между отхожим местом и мусорной ямой, находилась утоптанная площадка. На ней Курбатов увидел три дощатых сооружения, напоминающие большие собачьи будки, и плохо отесанные столбы, врытые в землю. Не веря своим ушам, он услышал, что будет здесь жить и что завтра его поведут копать арык вместе с двумя другими рабами, которые сейчас вкалывали.
— А пока отдыхай, — сказал казахский богатырь.
Знакомиться с товарищами по несчастью, которых привели вечером, Курбатов не стал. Не полез он и в конуру, застеленную отвратительным тряпьем, провонявшим мочой, кишащим паразитами. Не прикоснулся он и к мерзкому вареву, «поданному на ужин», то есть вылитому в миску, стоящую возле будки.