– Лишь ради уважения к вам, – мадам де Веруа щелкнула пальцами, и девушки поспешно удалились. Она пошла за ними.
– А вы, де Моле? – попросил мсьё Годфруа. – Это не займёт много времени. Мне нужно передать мадемуазель требование короля.
В ответ стражник лишь взревел, как дикий буйвол, и, впечатывая каблуки сапог в паркетный пол, понесся прочь.
«Ну, вот, – совсем опечалилась я. – Сейчас опять заставят пить бочку вина и не дадут ничем закусить. Я тогда точно умру не от лечения вонючей неаполитанки, а от бульканья в животе и вращающихся кроватей.
Лекарь плотно закрыл дверь и улыбнулся, опять напомнив мне урчащего от удовольствия кота на барской кухне.
– Абели, ты можешь отдыхать и ничего не бояться, – вкрадчиво произнес мсьё Годфруа, – но вечером ты примешь Его Величество и поможешь ему… – он осекся, метнув взгляд на дверь, – поможешь почувствовать себя лучше. Ты знаешь, как это сделать.
Он подошел ко мне и полушепотом добавил:
– Я знаю, тебе было очень плохо, когда ты исцелила графиню.
– Я умирала, если вы не заметили.
Он сделал недоверчивую гримасу и нравоучительным тоном проговорил:
– Абели Мадлен, ты не умирала, поверь мне. Не знаю, кто и зачем тебе внушил такую мысль…
– Я это сама почувствовала. И вам верить мне не с руки."
"– Тебе просто было плохо. Сколько было у меня пациентов, которых мучили жар и боли, которые стонали, что умирают, и вызывали исповедника, а через неделю радостно плясали на празднике. Просто ты, как и они, из людей впечатлительных.
– Я вам не верю!
Мсьё Годфруа невероятно меня раздражал, и от его тихих уговоров становилось невыносимо. Казалось, окружающее его душное бурое облако и он сам наполняли собой всё пространство комнаты так, что и мне не хватало места. Мсьё Годфруа прищурился.
– Излечение короля Савойи дарует мне и моим потомкам дворянский титул. Барон де Годфруа – звучит неплохо. Неужели ты думаешь, что я стал бы этим рисковать? Я знал, что твоей жизни ничего не угрожает.
– Ваша подлость и корысть выше всяких похвал, – съязвила я.
Я выкрикнула это так громко и так смело, что с гордостью почувствовала себя настоящей мятежницей. Как папенька. Я не Тома, я графская дочка, и моя фамилия Клермон-Тоннер с дворянской приставкой «де». Вот вам, мсьё плебей.
Но мой благородный порыв лекарь не оценил.