Видя, что Клейтон недоуменно молчит, она попыталась что-то сказать, но тут же передумала и, подняв на него молящие глаза цвета весенней зелени, прерывисто вздохнула.
– Я… я хотела просить тебя… об одном одолжении. Но мне ужасно стыдно. Это насчет нашей свадьбы. То есть ночи.
Тревожно нахмурившись при виде напряженного, обеспокоенного лица невесты, Клейтон наклонился вперед.
– О чем ты хотела просить меня? – тихо осведомился он.
– Обещай, что не рассердишься!
– Даю слово, – спокойно заверил Клейтон.
– Видишь ли, – нерешительно начала Уитни, – я… мне действительно хочется, чтобы мы поскорее обвенчались.
И, вспыхнув от смущения, осеклась, не в силах договорить и стыдясь своей откровенности.
– И что же ты хочешь попросить? – повторил Клейтон, хотя уже догадывался… нет, да поможет ему Бог, точно знал.
– Я хотела… узнать, не согласишься ли ты подождать, – запинаясь, объяснила она.
Не в состоянии больше вынести его взгляда, Уитни поспешно отвела глаза. И хотя она была совершенно наивна и невежественна в некоторых вещах, все же прекрасно понимала, что жены не заключают подобных сделок со своими мужьями и что мужчины обычно вступают в свои супружеские права в первую ночь. Подумать только, что в давние времена все происходило в присутствии посторонних, которые «укладывали» новобрачных в постель. Недаром невеста давала обеты во всем повиноваться мужу, включая и исполнение супружеского долга.
– Ты совершенно уверена, что хочешь именно этого? – спросил Клейтон после долгого молчания.
– Абсолютно, – прошептала Уитни, по-прежнему не поднимая головы.
– А если я откажусь?
Уитни конвульсивно сглотнула и едва слышно пролепетала:
– Тогда я покорюсь тебе.
– Покоришься? – повторил Клейтон, ошеломленный и немного раздраженный выбором ее слов.
Он едва мог поверить, что после восьми недель Уитни все еще считает вершину исполнения их желаний чем-то вроде наказания, которому она должна «покориться».
– Ты меня боишься, малышка? – еле слышно спросил он.