Как это похоже на нее – ненавидеть любое промедление, собственную трусость и смело бросаться навстречу опасности, презрев мрак и мифических чудовищ.
Она снова заговорила так тихо, что Клейтону пришлось напрячь слух.
– Шкафы всегда оказывались пустыми. Никаких чудовищ… ничего страшного… – И упрямо наклонив голову, призналась: – Клейтон, я не желаю проводить нашу брачную ночь одна в твоей постели, боясь того, что таится в тени.
Рука Клейтона замерла было в воздухе, но он тут же заставил себя продолжать мерно, успокаивающе гладить Уитни по голове, давая ей время передумать.
– Ты уверена? – негромко спросил он наконец.
Уитни молча кивнула.
Клейтон, нагнувшись, подхватил ее на руки и понес к большой кровати, где сам же и внушил ей когда-то, каким унизительно мерзким может стать акт физической любви, обещая себе, что на этот раз каждый его жест, каждое движение будут такими деликатными, что вытеснят из ее памяти ужасные воспоминания.
Поставив Уитни на возвышение, Клейтон трясущимися руками развязал ленты пеньюара и осторожно распахнул белые кружева.
Плечи, словно выточенные из слоновой кости, и нежные полушария грудей, увенчанные розовыми маковками, казалось, просвечивают насквозь в пламени камина.
– Боже, как ты прекрасна, – выдохнул Клейтон и почувствовал, как она содрогнулась, когда его ладони скользнули по ее рукам, и тонкий пеньюар сполз на пол. Он прильнул к ее губам в долгом сладостном поцелуе и, одним движением откинув тяжелые покрывала, уложил Уитни на прохладные простыни.
Уитни закрыла глаза и отвернула голову, но Клейтон заметил, как румянец медленно ползет вверх от стройных ног до корней волос, пятная белоснежную кожу. Видя ее смущение, Клейтон поспешно потушил свечи, горевшие на ночном столике, и, поскольку боялся оставить Уитни наедине с воспоминаниями, разделся прямо у постели, лег рядом и нежно привлек Уитни к себе. Она мгновенно замерла, превратившись в некое подобие статуи. Клейтон осторожно провел рукой по ее обнаженной спине, и Уитни буквально одеревенела.
Уитни часто и прерывисто дышала, а ведь он старался даже не касаться ее. Иисусе, как он ненавидел себя за то, что сделал с ней той ночью! Она была напряжена, как натянутая струна, и если Клейтон не поможет ей расслабиться, то обязательно причинит боль, как бы ни старался быть нежным и бережным.
Он прикрыл ее и себя простыней, чтобы она не слишком стеснялась собственной наготы.