При этом о самом Кире ребята говорят легко и просто: лядун на букву «б», но душа компании. Узнаю, что чувак с дредами учится на художника и периодически приглашает друзей писать их портреты. Судя по кислым физиономиям, портреты выходят так себе, на что сам будущий художник ни разу не обижается.
Совсем ничего не узнаю только о строгой Даше. Ее тут не то чтобы побаиваются, но уважают, что ли. Ну, то есть никаких сплетен и шуток ниже пояса. Кир не в счет, для него разницы нет, над кем шутить.
Когда выпито уже достаточно много, народ начинает отваливать на танцпол.
Народ отваливается постепенно, кто-то возвращается и снова уходит. Но наступает момент, когда за столом остаемся только мы с Дашей. Причем на меня девчонка не смотрит. Она вообще последние минут двадцать сидит вполоборота и ни с кем не разговаривает, наблюдает за танцующими.
Из меня же тот еще великий танцор. И даже немного набуханный я не готов удивлять народ своими выкрутасами. Хотя отлично понимаю – там, толпе внизу, вообще плевать. И это очень важное понимание, до которого я допер относительно недавно, но все еще продолжаю себе о нем напоминать. Мне не должно быть дела до других людей, до их мнения, до того, как они посмотрят на меня или как отнесутся к моим действиям.
Очень хорошо помню, как бабушка, которую застал совсем немного, постоянно переживала о том, что скажут соседи.
«А вот как я не посажу картошку? А вот как я не подстригу траву? А вот как… как… как?»
Тысячи всяких «как», на которые она тратила все свои силы, а, главное, здоровье. Мы с родителями тогда уже жили в Москве и не могли приезжать и помогать часто. Лица бабушки уже не помню, затерлось годами с малолетнего возраста, но все же одна ее черта в памяти осталась: она постоянно сутулилась.
А ведь они, в свою очередь, наверняка руководствовались теми же соображениями. И так по кругу, пока здоровье еще позволяло двигаться.
Нет, на всех не угодишь.