А еще теперь кровь будет заливать рот и глотку, а это не очень-то способствует свободному дыханию, а тем более ругани.
Обхватив лицо руками и пытаясь хоть как-то остановить льющуюся сквозь пальцы кровь, парень пятится, а когда я резко шагаю к нему и заношу кулак для нового удара - вжимается в стену и просто закрывается окровавленными руками. Прямо как я в ту ночь, лежа на земле и пытаясь прикрыться от града сыплющихся сверху ударов.
— Я теперь всегда оборачиваюсь, - говорю ему, так и нанеся нового удара.
Наверное, я плохой человек, но, выходя из туалета, чувствую удовлетворение. Нет, это не какая-то яркая радость, даже близко не эйфория, скорее, чувство хорошо выполненной работы, которую начал давным-давно и до которой никак не доходили руки.
Возможно, завтра я пожалею… нет, не о том, что сделал, а как раз об обратном: что не отделал его так же, как и они меня. Так, чтобы харкал кровью и не мог подняться с пола. Так, чтобы на завтра лишь с большим трудом походил на человека. И чтобы долго-долго испытывал боль. Хорошую такую боль, выворачивающую кишки и выжигающую мозг. Чтобы несколько дней жрать мог только жидкую кашу, а в туалет ходил с кровью.
Но иду все дальше от туалета. Хочется думать, что я все же лучше их. Пусть и не на много.
Проходя мимо все еще сидящей в ожидании кавалера девчонки, останавливаюсь и говорю:
— Мне все равно, почему ты с ним. Но имей в виду, когда он вернется, то будет злой, как черт. А еще немного не в форме. Если вдруг его злость может как-то отразиться на тебе, лучше уходи прямо сейчас.
Она так и остается сидеть с недоуменным взглядом, а я иду к магазинчику и покупаю несколько видов мороженого. Гулять так гулять.
Когда же разворачиваюсь и направляюсь к выходу, девчонки уже нет.
Мне кажется, она приняла правильное решение.
Глава тридцать четвертая
Последние дни на работе я занимался звуковой подготовкой новенького Гелика[1].