Они, как манекены, сидели на креслах, откинулись навзничь, лежали у двери. Их было двенадцать. Я слышал, как за спиной блевал новенький Нил, как сплюнул старик, обругав всех чертей, как доктор обходил каждого, хотя в этом уже не было смысла.
Я почувствовал тошноту и боль в животе.
Парень возле меня был весь изрешечён пулями, будто стреляли из пулемёта.
Другой был почти разорван на части.
– Чем это его так? – спросил Нил.
– Похоже, гранатой…
– Гранатой бы ему руки оторвало или снесло башку. – Хорхе смотрел на труп.
– А что должно быть? – спросил Нил, его уже перестало тошнить, и он справлялся с новым позывом. – Какие ещё следы?
– Осколки взрывчатки или гильзы. Здесь же всё чисто.
Старик провёл ботинком по снегу, мы принялись делать то же, так и ходили по окровавленной жиже, пока не поняли, что он прав. Не было здесь ни осколков, ни гильз.
Можно было подумать, что они перестреляли друг друга, но все тела безоружны.
– А мы разве не должны были слышать стрельбу? – спросил я.
– Выстрел можно было и не услышать, а вот взрыв должны были, – чесал скомканную щетину старик. – Странно, что мы не слышали взрыв.
– Если это был взрыв, – осматривал раскуроченное тело Полянский.
– Вы, видимо, никогда не были на войне, – сказал Хорхе.
– Поверьте, я видел немало трупов.
– Я даже не сомневаюсь.
Старик и Полянский переглянулись, каждый из них был нечист, но тюрьма, как и смерть, всех равняет.
Я прошёл дальше, вдоль испачканных кровью сидений, вдоль обездвиженных тел. Я и сам был почти обездвижен, ноги совсем не хотели идти. Каждый из них был чьей-то жизнью, каждый куда-то спешил.
У самого выхода, на последнем сиденье – девушка с перерезанным горлом… Девушка с перерезанным горлом будто смотрела на меня, через пряди густых волос.
Я подошёл поближе, убрал окровавленные волосы, очистил лицо от снега… Голова, что и без того склонилась набок, соскользнула со спинки сиденья, и всё тело стало сползать.
Это была она. Моя дорогая Лиан.
Что она делала здесь? Почему она в этом вагоне?
Я не мог ничего сказать. Крик подполз медленно к горлу и, стиснув его тисками, так и остался в нём неразорвавшейся болью, непроходимым стыдом. Я не видел ничего, кроме слёз, я не чувствовал ничего, кроме страха.
– Вы как? – подошёл со спины Полянский.