В том числе таскали и за баб, на которых оказывалось слишком много драгоценностей, собольих шуб, а во рту золотых зубов. Но у Рассохинской жены, Анны, никогда ничего подобного не было, и его таскали за что-то другое, о чём он никогда не рассказывал. Выручать тогда не пришлось — вернулся сам и сказал, что дело закрыто.
А ещё однажды на рыбалке Славка увидел у него широкий шрам, расчеркнувший между рёбер всю правую часть груди.
— Это чем вас так? — спросил он.
Станислав Иванович был занят спиннингом и как-то мимоходом пробросил:
— На рогатину наткнулся...
— На какую рогатину?
— Медвежью... — помолчал и, словно опомнившись, добавил: — Случайно, в темноте не заметил. И чуть не запоролся... Всё по глупости, Славка.
Его и впрямь больше не дёргали, а потом Колюжные уехали из Якутии, но когда спустя лет двенадцать снова встретились, Рассохин ничуть не изменился. Разве что взматерел и, сообразно возрасту, взматерела печаль.
Он мог что-то скрывать, но не потому, что был скрытным по природе, просто его тайны и тайные замыслы никогда и никому не были нужны, как и ему самому. Он и жил с ними, стараясь не обременять друзей и окружающих, и выдавал лишь то, что могло быть интересно, как закопанные кержаками книги.
Не раздеваясь, Вячеслав прилёг на кровать и пожалел о сложных отношениях с отцом. Тот много чего знал и тоже умел помалкивать.
Колюжный лежал, потягивал пиво, думал и слушал, что творится за стенами номера. Прошло часа два, прежде чем обитатели гостиницы вернулись с поисков Евдокии Сысоевой.