Да, да, он должен был обидеться, он мог разозлиться, но требовать хладнокровного убийства?
— Я на днях разведусь. Мы будем вместе. Ты думаешь, я приму чужого ублюдка? — шипит он, приближаясь, а я больше не могу воспринимать его никак кроме как змея. Предателя. Он просто убивает меня этим. Все благородные порывы сказать правду улетучиваются, оставляя место жгучей ненависти. — Как я буду выходить на трибуны и говорить о святости брака, имея неродного ребенка? А если он будет негром? Каким он будет, Алена?!
Вместо ответного слова, пощечина.
Теперь он никогда не узнает, что этот малыш от него. Теперь меня не волнует его жизнь. Он не ребенка моего убить хочет, он меня пытается уничтожить. Как он не понимает, что малыш уже значит в моей жизни? И не важно, от кого бы он был. Даже если бы от афроамериканца!
— Убирайся! Убирайся! Забудь обо мне! Потому что я скорее убью тебя, чем избавлюсь от своего ребенка!
— Ты соображаешь, что говоришь! Я развожусь, назад дороги нет, мы сейчас поедем…
И снова удар! А потом еще и еще, пока руку не начинает жечь, а лицо Никиты гореть.
— Никуда! Никогда я с тобой не поеду! Никогда, Никита! Буду растить своего ублюдка, но он будет только моим. Будет любить меня без всяких условий…
— Пока не узнает…
— Молчи! — перебиваю и настежь открываю дверь. — Молчи, пока не сказал то, о чем пожалеешь.
— Я и сделал, только ты понять не хочешь всей ситуации.
— Я понимаю только то, что нам больше не по пути. Уходи.
Никита смотрит долго, не двигается с места, так напряженно, что между нами можно воздух рубить топором. У меня уже ноги немеют от напряжения, а слезы я держу из последних сил. Потом он как-то резко срывается с места, идет к двери, но тормозит рядом со мной. Поворачивает голову и цепляет взглядом слезы-предатели, все-таки скатившиеся по щеке.