Вскочила, в светелку убежала — дверью хлопнула. Вот те, бабушка, и Миклухо–Маклай.
А рука у нее тяжелая и крепкая. Камни она там, что ли, в своей землянке ворочала?
Ну вот, обидел. Кажется, по–настоящему. Теперь прощения просить надо. И спрашивается, как это делать при столь малом тезаурусе?
Часа два Сигизмунд ничем не занимался. Ходил, курил. Прочел от корки до корки «Очень страшную газету». Откровения современного людоеда «Я ем людей» изучил зачем–то дважды.
Лантхильда затаилась в «светелке».
Сигизмунд вошел в «светелку». Зажег свет (юродивая ревела в темноте, натянув одеяло на голову). Сел рядом, попытался стянуть одеяло. Девка не давала. Мычала что–то под одеялом.
— Да ладно, будет тебе, — проговорил Сигизмунд.
Она никак не реагировала.
— Ну что ты, в самом деле.
Он посильней дернул одеяло.
Тут Лантхильда вскинулась. Села, вытаращилась на него. И слезливо заорала.
Ну вот оно, самое страшное оружие вермахта. Зареванная насморочная нордическая девка. От долгого рева морда опухла, стала как подушка. Глаза красные, нос красный. Глаз вообще почти не видать, так оплыли. Губы расползлись. Белесые волосы спутались. Из носа щедро текут сопли, разбавленные обильными слезами.
— Ик нэй со йайамави!.. Ик нэй… Ик…
Тут она икнула.
Находчивый психолог Сигизмунд обидчиво сказал:
— Ик нэй йайаманна. Ик! Ик им Аттила! Ик им Микила! Ик им Сигизмунд Борисович! Поняла?
Какое–то время девка смотрела на него опухшими глазами, а потом понесла, захлебываясь. Крутилось одно и то же слово: «убил». С ударением на первый слог. То ли убыло от девки или от Сигизмунда, то ли убил он ее наповал неосторожным словом…
Сейчас девка здорово напоминала Аську.
Юродивая, видать, тоже жила на полную катушку.
Сигизмунд взял платок, промокнул девкино лицо. Лантхильда с готовностью сморкнулась. Как Ярополк, честное слово.
— Ну, и что с тобой делать прикажешь? — спросил Сигизмунд. — Оготиви хочешь?
Она вдруг просияла. Глазки
—щелочки загорелись. Дала понять, что очень, очень хочет.