— Ничего, не горюй, Лантхильд, — сказал он. — Было бы, из–за чего переживать. Ну, порвал кобель. Генка новых понаделает. Я у него две возьму. Вот здесь одна будет, а другую там повесим.
Он показал на стене, куда повесит новых красоток.
Лантхильда замотала головой. Объяснять стала, на кобеля показывая. Мол, все равно кобель со стены снимет и сожрет. Не стоит добро и переводить. Уж больно место неудачное. Везде проклятый кобель проникает. Это оттого, что разбаловали его. На кровати лежать ему позволяют.
"А ведь она, девка, от кобеля пострадала, сигимундово добро обороняя. Кусил ее кобель. Руку показала, Сигизмунду едва не под нос сунув. Никакого укуса на руке не было, но девка настаивала: нет, тяпнул.
Сигизмунд погладил ее по голове. Похвалил. Молодец, мол. А что еще оставалось?
Лантхильда давала себя гладить, задумчиво глядя на аптечку, где содержался «Реми Мартен».
Собрав мусор, Сигизмунд отправился на кухню. Высыпал обрывки генкиного шедевра в мусорное ведро, один за другим. Они летели, как листья. Кружились. До чего же ушлая все–таки девка. Ловко простодушного кобеля втянула в свою мелкую уголовщину. А потом грязно подставила.
Сел, закурил.
На кухне тихой сапой возникла Лантхильда. Не оборачиваясь, Сигизмунд скосил на нее глаз. Небось, проверяет: не гневается ли? Не раскусил ли хитрость?
На стол перед Сигизмундом вкрадчиво лег альбом.
— Ну что, — сказал Сигизмунд, — садись, Лантхильд. В ногах правды нет.
Лантхильда тут же уселась рядом на табурет. Поерзала в нетерпении, не выдержала — раскрыла перед Сигизмундом альбом.
Сигизмунд прикусил губу, чтобы не расхохотаться. Альбом содержал в себе не просто рисунки безусловно одаренной, но нигде не обучавшейся девки.
Все изображения были взяты в рамочки разного размера, некоторые — в фигурные. Портрет аттилы был, кроме того, снабжен имитацией печати в уголке
— якобы содранный с удостоверения.
Все портретные изображения были сделаны точно в анфас. Лица строго взирали на «фотографа».