Она такая умная, что мне аж страшно с ней в одной комнате спать… Да ну тебя, как жлоб. «Медовый месяц, медовый месяц…»
— Ладно, Аська, не сердись. Я тебе сейчас одну вещь покажу… Сразу творчески вырастешь.
— Видела я твою вещь.
— Не эту. Сиди, гляди. Сейчас театр тебе делать буду.
Аська с недовольным видом закурила. Сидела, сорила вокруг пеплом.
Слегка подвыпивший Сигизмунд добросовестно воспроизвел лантхильдину пантомиму с козой. Прошелся по кругу ее преувеличенной походкой. «Подоил» козу.
— Слушай, Морж, — сказала Аська, давя сигарету о стол, — что ты жлобом добропорядочным прикидываешься? Нормальный ведь человек.
— Не могу, — сказал Сигизмунд. — Понимаешь, нам для игр все пространство нужно. Вся квартира. И уединение.
— Ну и хрен с тобой, — окончательно обиделась Аська.
Сигизмунд обрадовался. Так обрадовался, что шарфом ее мохеровым закутал. Своим. Заботливо.
— Еще носовой платочек под подбородочек подложи, — проворчала Аська. — Жопа ты все–таки, Морж. Я тебе когда–нибудь отказывала? Хошь, с сестрицей познакомлю? Она ничего.
— Нет, — твердо сказал Сигизмунд.
Когда за Аськой закрылась дверь, Сигизмунд сунулся в «светелку». Лантхильда была в бешенстве. Она была бледная. Кончик носа у нее покраснел, глаза сделались совсем бесцветные.
При виде Сигизмунда Лантхильда яростно отвернулась. Он потряс ее за плечо.
— Ты чего?
— Паттамуто, — прошипела она злобно. — Унлеза тиви этта… этто ист неет бизнес хороцо!
И понесла на своем языке, сердясь и обижаясь одновременно. Лантхильда и всегда–то говорила со взвизгом где–то посреди фразы, плюс к каждому слову свой дополнительный привизг. Сейчас ее возмущенная речь напоминала россиниевскую арию из «Севильского цирюльника» для колоратурного сопрано, с бесконечными переливами одной и той же ноты.
— Шестнадцать тактов, — сказал свежепросвещенный Сигизмунд.
Лантхильда осеклась. Замолчала, закрыла лицо руками и то ли всхлипнула, то ли фыркнула.