Анахрон

Корчился, как амеба, — не из–за того же, что два ушлых ковбоя по имени Серега и Серега–плюс сперли компьютер–принтер–факс. Не из–за этого же! Три тонны баксов — из–за такого Черное Солнце не вспыхивает.

Пес грустно лежал, морда между лап, в темных глазах — вселенская скорбь. Как всякая собака, пьяных не одобрял. Осуждал даже.

— Не особь я, понял, — обратился Сигизмунд к кобелю. Кобель приподнял морду, поставил уши. — Я с–сапиенс, понял? И не позволительно вот так появляться и исчезать без моего соизволения… Кажется, я надрался.

Утратив интерес, кобель уронил морду обратно.

— Так. Надо сделать паузу."

"Сигизмунд встал. Походил по кухне. Покурил. Водка тем временем обустраивалась в своем новом обиталище. То есть, в сигизмундовом желудке.

— Должно сопротивляться. Не терять связи со своим поколением. Понял?

Сигизмунд набрел на маркер и с превеликим энтузиазмом украсил светлые обои в коридоре гигантским кривоватым «пацификом».

— И хайр отращу, — пригрозил Сигизмунд «пацифику». — Уйду, блин, по трассе, только меня и видели… С песнями утреннего ветра по шоссе…

Он захихикал.

Какое–то время его сильно развлекала мысль о том, что, вот, придет Наталья и увидит «пацифик». Может, и в ней совесть проснется. Только поздно! Ибо Сигизмунд в это время будет уже с каким–нибудь дальнобойщиком продвигаться по направлению к солнечному Крыму.

— Там тепло. Там яблоки. Самостийность и Кара–Даг…

Зазвонил телефон. Сигизмунд снял трубку. В трубке тарахтела Аська.

Не слушая, Сигизмунд раздельно произнес:

— Твой проблем, Аська, в полном и бесповоротном отсутствии хайра.

Поняла? Кобель тоже так считает.

И положил трубку. И забыл.

«Довгани» оставалось еще полбутылки. Это не дело. Чтобы оставалось. Должно не оставаться. Потребна изначальная пустота. Сигизмунд попытался влить в себя оставшуюся водку «винтом», но поперхнулся и облился…

Затем Сигизмунд увлеченно музицировал под непрощающим взором деда с фотографии. Исполнял собачий вальс в исключительно грозном и мрачном до миноре.

Брал устрашающие септаккорды и прислушивался к их ревущему замиранию в чреве пианино. В трезвом состоянии Сигизмунд умел одним пальцем проигрывать собачий вальс. Но сейчас эта незатейливая мелодия превратилась в источник бесконечных завораживающих комбинаций, по щедрости сопоставимый с ноктюрнами Шопена.

Все очень просто. Врут все п–пианинщики. Септаккорд — это когда растопырить пятерню и добавить еще два пальца с другой. Веером.