Мать раскрыла сумку, которую держала на коленях, и вытащила оттуда конверт. Это был старый авиаконверт ко Дню Победы.
— Что это? — спросил Сигизмунд.
— Дедово, — отрезала мать.
Сигизмунд знал, что мать почему–то считает, будто дед занимался какими–то дурными делами. И умирал трудно. И поминать его всегда было нелегко. Сам в Бога не верил. Бывало, начнешь за него молиться — и будто преграда какая–то воздвигается…
Мать вдруг сказала:
— Знаешь что, Гоша. Эта твоя тоже была какая–то… как неживая.
— Что?
— То. Я знаю, что говорю.
— Какая кикимора?
— Не знаю, какая. Тебе виднее. Сосет она тебя. Вон, ходишь сам не свой. Напился, матери нагрубил. А ее выгораживаешь…
— Мать, что ты несешь? Какая кики…
— И ребенку наговорила! Плакал! Боялся! А сама белая, глаза как водица… Не знаю, в общем, чем там твой дед занимался. Ума у нас не было, когда тебя Сигизмундом называли…
— Это точно, — сказал Сигизмунд.
Мать будто не расслышала.
— С Анастасией этой своей связался бы — и то понятнее… Просто дурь в башке у бабы.
— Мать, да ты что!.. Ты что несешь!.. — Сигизмунд едва верил собственным ушам. От слов матери пахнуло диким, древним суеверием, верованиями людей, которые действительно жили в лесу и молились колесу. — Мать, ты же христианка! Тебе ксендзы язык отрежут, если узнают!.
— Послушай меня, Гоша. Дед занимался чем–то нечистым. Что у него на уме было — мы не знали, а он не говорил. С годами еще скрытней стал. Да и дома постоянно жить начал только к старости, а так все в разъездах…
— Это дед тебе говорил, что нечистым занимается? — спросил Сигизмунд.
— Это я тебе говорю! Не знаю я, какие он там ДнепроГЭСы восстанавливал… Захожу к нему как–то раз, а у него…
— Что у него?
— Запах у него в комнате, вот что!
— И чем пахло–то? Портянками?
— Не шути с этим! Мертвечиной, вот чем!
Истовость, появившаяся в лице матери, очень не понравилась Сигизмунду, и он поспешил сменить тему:
— Так что там у тебя в конверте? Облигации дедовы?
Мать накрыла конверт ладонью:
— Где–то за полгода до смерти заводит дед со мной разговор.