Взял в гараже железные ограждения — черт бы их побрал! — и обреченно потащился в Анахрон.
В этот раз идти было страшно. Сегодня не было никаких предположений — что да как. Сегодня была уверенность. В Анахроне кто–то есть. И, возможно, не первый день. Не чудилась тогда вонь. Ох, не чудилась! И спал плохо поэтому.
В Анахроне стояла гробовая тишина. Такая, что в ушах звенело. Где–то глубоко в зеве колодца еле слышалось мерное капанье воды.
Сигизмунд буквально заставил себя приблизиться к окуляру наблюдательного устройства.
— Ну, Стрыйковский, — проговорил Сигизмунд, старательно разрушая тишину. Тишина не разрушилась. Голос увязал в ней.
Сигизмунд еще раз бросил взгляд через плечо и прильнул к окуляру.
И тут же отпрянул, как от удара.
В камере был человек!
* * *
Человек сидел, повернувшись широкой спиной к наблюдательному устройству, сгорбившись и свесив голову.
Он был живой, сильный и страшно свирепый. Его глодала ярость.
Сигизмунд перевел дыхание. Вытер пот со лба. Что же теперь делать–то? С этим монстром не совладаешь.
Взгляд Сигизмунда невольно устремился к стеллажу, где соблазнительно поблескивали никелированные цилиндры. Одни содержали седативные, другие — отравляющие вещества. Зеленые и красные. Отравляющие, разумеется, красные.
Ну так что — ввинтить баллончик в гнездо, вон оно, нажать на кнопочку… а завтра, когда все как следует проветрится и будет произведена санация камеры (все–то мудрый Аспид с коллегами предусмотрел!) — багром и в колодец.
Решение принимает он, Сигизмунд. Единолично. И спрашивать за это решение с него никто не будет. Некому.
Сигизмунд решительно подошел к стеллажу. Взял в руки запыленный баллончик. И нечего разводить интеллигентские нюни. Вамба, небось, своими руками человек пять — никак не меньше — зарубил. Да и на Вавиле, по здешнему законодательству, столько висит — на вышку потянет.