И употребляла «Разина».
Потом переспросила:
— Гоно?
— Ну! — обрадовался Сигизмунд. — Дикая, а понимаешь. Говно, мать, оно…
И снова потерял мысль.
— Вот раньше, — рассуждал Сигизмунд, — кофе стоил четырнадцать копеек. КОПЕЕК! Посуди, КОПЕЕК! А если без сахара, то тринадцать. А были места, где и по семь, но дрянь! А в «Сайгоне» надо было брать двойной. За двадцать восемь. Это если с сахаром. А если без сахара, то двадцать шесть. Понимаешь? А сейчас полторы тыщи. И дрянь! И не в «Сайгоне». Нет, мать, «Сайгона».
Он пригорюнился и налил себе еще водки. Позаботился — поглядел, есть ли у девки что пить. Достал для нее вторую бутылку пива. Не жалко! Своя девка в доску. Хоть и юродивая. Пущай пьет. Для своих — не жалко!
Вспомнил про авокадину.
— Во, — посулил, — сейчас мы ее зарежем…
Девка посмотрела на авокадо изумленно. Спросила что–то. Видать, интересовалась — что это и как его едят.
— А хрен его знает! — радостно объяснил Сигизмунд.
Он разрезал авокадо пополам. Внутри обнаружилась дюжая кость.
— Гляди ты! — изумился Сигизмунд. — Вот дурят нашего брата! Сколько ж в этой дурости весу?"
"Девку кость заинтересовала не меньше. Выковыряла, повертела. На зуб попробовала. Косточка раскололась. Оказалось, это скорлупа, а внутри — белое семяще. Ни хрена себе! Сигизмунд отнял у нее косточку.
На вкус авокадо оказался никаким. То есть что–то, конечно, было, но неуловимое. И невкусное. Девка, судя по всему, тоже была разочарована.
Вконец захмелевший Сигизмунд в сердцах швырнул авокадину кобелю. Кобель настороженно обнюхал и съел. Девка героически дожевала. Бережлива до еды, гляди ты. Что ж у них там, в тупике, и есть–то нечего, раз авокадо едят, бедные?
Сигизмунду вдруг потребовалось покурить.
— Я… сейчас… — сказал он девке, выбираясь из–за стола.
Открыл форточку. Вышвырнул окурок. Сам едва не выпал из окна. Очень испугался. Сел на кровати, стал стучать зубами.
От дрянной водки губы онемели. Худо дело.
Пошатываясь, Сигизмунд побрел обратно на кухню. А девка все ела и ела. Куда только в нее влезало? Водки оставалось еще на стопку.