видел ее! И то, как дрожали ее ресницы, как пересыхали губы, как часто и глубоко она начинала дышать, стоило ему подойти чуть ближе. Как темнели ее глаза, как лихорадочно пылали щеки, как она.... Черт! Ласкала себя, думая, что он ни о чем не догадывается! А он ведь опять смотрел в эти чертовы камеры и переживал с ней вместе каждый ее оргазм.
Напряженность между ними пролегла силовым полем. И даже Ларка его заметила.
- Что? Надоела она тебе? - спросила, воркуя с Ниночкой, пока сама Наташа возилась с ужином.
- Кто надоел? - притворился валенком Громов.
- Кто-кто? Наташка! Не пойму, почему ты не снимешь ей отдельную квартиру.
- А мне и так хорошо, Лара. Домой приходишь, а тут кто-то есть.
- Стареешь, Громов. Раньше тебе прелести семейной жизни волновали мало.
- Жизнь проходит. Все меняется.
Лариска хмыкнула. Переложила внучку на животик и, похлопав по попке, сказала:
- Смотри, Громов, чтобы тебя эти перемены не завели куда-нибудь не туда.
- Я взрослый мальчик, Лариса. И соображаю, что делаю, - обдавая женщину холодом взгляда, отчеканил Громов, а про себя хмыкнул.
А ведь все начиналось, как всегда. Наташа с Ниной скрылась за дверями спальни, а он остался сидеть в кабинете, делая вид, что работает. В чашке плескался чай. Хотя лучше бы что-то покрепче. Глеб тогда продержался аж целых сорок минут. Рекорд. Обычно он сдавался несколько раньше.
- Зачем ты это делаешь? Сама... когда я так хочу тебе с этим помочь... Когда день за днем схожу с ума, не в силах тебя коснуться? Ты хотя бы понимаешь, как долго я тебя ждал? Как хочу тебя... Как хочу заменить твои руки собою.