Глеб сердцем чувствовал - она не любила Кирилла. Просто вросла в него за несколько лет, проведенных вместе, привыкла... прониклась этим дурацким «и в горе, и в радости»... безропотно взвалила крест.
Глеб уснул прямо в кресле. Когда вторая бутылка горькой уже подходила к концу. Проснулся уже ближе к ночи. Во рту - мерзкий вкус, рожа - помятая. Красавец! На телефоне - тьма не отвеченных. Он даже не нашел в себе сил предупредить о том, что не появится в офисе, а теперь уже поздно. Громов оставил трубку на столе, а сам, пошатываясь, упал на диван.
Утром с трудом продрал глаза. Сходил в душ. Не смог заставить себя позавтракать. Снова проверил телефон. Его интересовало лишь одно сообщение.
«Едем в храм».
Удивительно. Но за все это время Громов не нашел времени послушать, как она поет. Точнее... нет. Не так. Не во времени было дело. Он просто боялся услышать. Словно Наташино пение могло усугубить его на ней помешательство.
Какая глупость.
Громов сел за руль и покатил прочь из поместья.
Глеб свернул с автострады и поехал к храму. Гулкие удары сердца отмеряли разделяющее их расстояние. Почему-то уже на подъезде подумал о том, что.
Он не решился зайти дальше. Так и простоял у двери всю службу. Время от времени касаясь горящим лбом прохладного дерева на одной из многочисленных икон, развешанных по стенам.
- Пантелеймон Целитель, - прошептала ему старушку, указывая на икону, возле которой Глеб и стоял, - у этого святого нужно просить здоровья болящим...
Глеб присмотрелся к иконе повнимательнее. Кивнул. Если уж чего-то просить, то он предпочитал говорить с главным. Чуть поколебавшись, прошел вперед. Причастие подходило к концу, и толпа перед алтарем редела. Громов осмотрелся. Вот он... Эти глаза с другими не спутать... Подошел поближе.