Полчаса спустя, когда, напичканный всевозможными лекарствами, Корчиньский зашел проведать маму, она все еще спала, желтая, как восковая кукла из музея. Кот Алик, устроившийся у нее в ногах, взглянул на вошедшего холодно и презрительно, как бы давая понять, что в этой комнате настоящим любимцем является он, а не человек. Погрозив коту пальцем, Корчиньский на цыпочках приблизился к телевизору и выключил DVD-плеер. Как всегда, мама до поздней ночи смотрела какой-то фильм, а потом ее сморил сон, и она уснула с пультом в сухонькой руке.
По-прежнему ступая на цыпочках, Корчиньский направился к двери, но был застигнут тихим окликом:
– Стасик?
Спина Корчиньского похолодела от разбежавшихся по ней мурашек.
– Нет, мама, – отозвался он, оглядываясь через плечо. – Стас все еще продолжает свое турне по Европе и Америке. Это я, Мирослав.
– Доброе утро, Мирек. Ты уже завтракал?
– Да, – соврал Корчиньский, которому вовсе не хотелось получить свой завтрак в этой затхлой, пропахшей лекарствами комнате. – Я завтракал, и очень плотно.
– Ты видел этот фильм Анджея Вайды? – спросила мать, никогда не считавшая работу сыновей важной до такой степени, чтобы не отвлекать их по пустякам.
– Вайда? – переспросил Корчиньский, заставляя себя не морщиться. – О каком фильме ты говоришь? У Вайды много фильмов.
Выяснилось, что ночью мать пересматривала «Катынь». Что касается самого Мирослава Корчиньского, то он, разумеется, побывал на премьере «Катыни» в 2007 году, однако с трудом досидел до конца сеанса.
– Это гениальное кино, – молвил он, глядя в глаза матери. – Шедевр. Меня потрясли все четыре истории польских офицеров и их родственников.
– Позвони Стасу и скажи, что фильм Вайды должен быть обязательно показан в России.
Корчиньскому сделалось грустно. Его покойный брат находился там, куда не дозвонишься ни по мобильнику, ни по телефону правительственной связи.
– «Катынь» уже показали по российскому телевидению, – сказал он.
– Неужели? – восхитилась мать. – И что? Русские ужаснулись? Кинулись в церкви замаливать свои грехи?
– Не все так быстро, мама, – произнес Корчиньский.