— Ишь ты! — искренне восхитился я. — Молодец, сечешь.
— Чту Уголовно-процессуальный кодекс, — усмехнулся Лисицын. — Благоговею перед великой Татьяной Образцовой.
— Да ну тебя, Сережа, — отмахнулась Татьяна. — Было бы лучше, если бы ваши местные воришки благоговели. Ты мне скажи честно, писать мне заявление о краже или без толку? Будет кто-нибудь искать мою машинку или вы там все на кинозвезд переключились?
— Да что вы, Татьяна Григорьевна, убийствами никто кроме нас с Кузьминым и Пашей Яковчиком не занимается.
— Так что ты посоветуешь? Писать заяву-то или не надо?
Сережа замялся. Я понимал, о чем он сейчас думает. В другой ситуации самым правильным было бы Татьяне пойти к его начальству, к тому самому суверенолюбивому полковнику, и сказать: так, мол, и так, я ваша коллега из Петербурга, случилась у меня неприятность, вы уж помогите, чем можете. Что в переводе на русский язык означало бы: я заявление писать не буду, чтобы в случае неудачи на вас лишняя нераскрытая кража не висела, но вы уж будьте любезны, настропалите своих ребяток, пусть поищут мою пропажу, а вдруг да найдут.
Это я в тот момент так думал. Дальнейшие события показали, что я ошибался. И очень сильно."
"А в тот вечер я еще ни о чем не подозревал. Мы еще около получаса проговорили все втроем, обсудили убийство Юшкевича, придя к неутешительному выводу о собственном бессилии и невозможности быстро разобраться в трех трагедиях, последовавших одна за другой. Об открытии, сделанном Юрой Мазаевым, я решил пока не рассказывать, уж больно диким оно мне показалось.
Распростившись с Сережей, мы остались во дворе вдвоем с Татьяной. И тут у меня словно язык к гортани присох. Вчерашней решительности как не бывало. Я сидел и с изумлением вспоминал, как молча взял ее за руку, вывел в сад и… Господи, я ли это был? Однако про фотографии нужно было сказать. Такие вещи утаивать нельзя.
Таня восприняла мой рассказ совершенно спокойно.