Черный список

— Передумали? Что так?

Я неопределенно пожал плечами.

— Да как-то, знаете ли… В общем, передумал. Ну его, теплоход этот. Никогда не плавал, а вдруг у меня морская болезнь начнется? Или у дочки, что еще хуже. Не буду я рисковать. Так что вы уж, пожалуйста, про мою комнату в турбюро не сообщайте, я еще поживу у вас.

— Ну и хорошо, — согласно кивнула Вера Ильинична.

Казалось, она была даже довольна, что мы остаемся. Как знать, вдруг на наше место поселится семья с маленьким ребенком, который будет громко плакать, или орать, или бегать повсюду и приставать ко всем.

Лиля была, по крайней мере, тихой, послушной девочкой, которую было не видно и не слышно.

Распрощавшись с Лисицыным, я поднялся к себе в надежде поваляться еще немного в постели. Лиля лежала с открытыми глазами, и мордашка у нее была напряженная.

— Папа, где ты был? Я проснулась, увидела, что тебя нет, и испугалась.

— Я с дядей Сережей разговаривал. А ты давно не спишь?

— Давно. С шести часов.

— Да, дядя Сережа как раз в шесть часов пришел.

Наверное, я тебя разбудил, когда выходил из комнаты, — соврал я, пряча глаза и испытывая угрызения совести. Мало того, что я ее обманул, так мне еще предстоит сообщить ей, что круиз на теплоходе отменяется. Надо же как-то объяснить ей это. А как? — Котенок, мне нужно с тобой серьезно поговорить, — осторожно начал я, совершенно не представляя, что буду говорить дальше.

— Насчет тети Тани?

— Нет. А что, собственно, насчет тети Тани?

Я присел на краешек ее постели и взял ее теплые маленькие ручки в свои руки.

— Ты будешь на ней жениться, я знаю.

— Да с чего ты взяла? — изумился я. — Я хотел поговорить с тобой про поездку на теплоходе. Видишь ли, солнышко, нам с тобой придется отказаться от нее.

Глаза Лили мгновенно наполнились слезами.

— Почему?

— Нужно остаться и помочь дяде Сереже. Он в очень тяжелом положении, и мы с тобой не можем бросить его сейчас. Понимаешь?"

"Лиля молча кивнула, слизывая с губ горькие детские слезы.

Я не мог объяснить ей, что больше всего на свете не люблю, когда мной пытаются управлять. Я многое могу стерпеть — и хамство, и несправедливость, и обиду. Меня никогда особенно не трогало чужое горе и не волновали чужие неприятности. Но с тем, что мною манипулируют, я мириться не мог. Неизвестные силы, которые стояли за убийствами кинозвезд, выживали меня из города, и кушать это дерьмо с аппетитом и словами вечной благодарности я не собирался.