Однако «ордонанс-офицер» желал вести разговор при свидетелях, и при нем, словно телохранитель, состоял поручик Коста Печанац[20], обвешанный оружием с такой же щедростью, с какой вульгарная шлюха обвешивает себя ожерельями, браслетами, медальонами и серьгами.
— Разговор серьезный, — предупредил Живкович, — и я не начинал бы его, если бы не желание одного высокого лица.
— Королевича Александра? — сразу расшифровал я.
— Допустим, — нехотя согласился Живкович.
Он сказал: «Поражения на фронте, хаос в тылах, общий голод, повальные эпидемии, недовольство в армии, кризис в министерских верхах — все это никак не укрепляет власть молодого монарха, желающего сплотить нацию узами своей любви».
— Согласен, — сказал я, чтобы не сказать большего.
— В нашем всеобщем развале, — продолжал Живкович, — усиливается влияние «Черной руки», которая вторгается не только в дела войны, но и в сферы той политики, где давно воцарилась народная мудрость Николы Пашича, признанная всем миром. Коста, не дергайся, — неожиданно закончил речь Живкович.
Замечание было правильное, ибо при каждом движении Косты Печанаца на его поясе стукались четыре бомбы.
— Продолжайте, — сказал я, экономя слова.
— Рука-то белая, только перчатка черная, — вдруг произнес Печанац. — Я сам подчинен полковнику Апису, но…
Продолжения фразы не последовало. Печанац вынул расческу и стал располагать свои волосы на идеальный прямой пробор, будто от состояния его шевелюры зависело очень многое.
— Но и черная рука может стать чистой, если поверх нее натянуть белую перчатку, — заговорил Живкович.
— И даже наши жизни, не так ли? — спросил я…
Все ясно, как божий день.
— Ты, друже, до сих пор не сомневаешься, что русского посла Гартвига отравил венский посол барон Гизль?
— В этом уверены даже в Петербурге, — отвечал я.
— Напрасно! — съязвил Живкович.