Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Как изобразить одиночество, тоску, слезы? Может быть, оставить листок совсем пустым, чистым? Не поймут и высмеют — точно так же, как одноклассники смеялись над заикой. И отчаяние переплавилось в злобу. А злоба черна, как глухая ночь. Снова возник темный фон, на нем мужчины и женщины с белыми пятнами вместо лиц — дяди и тети, у которых он провел целых два года. Не хотелось вспоминать их черты. Да эти люди и не отличались один от другого. Все они хотели как можно скорее освободиться от болезненного ребенка со странностями, который любил упрямиться, а когда ему выговаривали за это, в истерике валялся по полу.

Менялись опекуны, сменялись школы, а взрослым все еще казалось, что это дурной характер, а не болезнь. Когда, наконец, у него признали эпилепсию, было уже поздно лечить ее, и его направили в школу–интернат санаторного типа.

Слишком поздно… Эти два слова омрачили все его отроческие годы. Слишком поздно, чтобы вылечить, чтобы перевоспитать, чтобы привить ему любовь. Только учитель рисования считал, что еще не поздно, что еще ничего не потеряно.

Пейзажи мальчика были мрачны, но, безусловно, талантливы. С отпечатком личности автора. Можно и так, — ободрял учитель, когда остальные в недоумении отворачивались. Но были правы те, кто считал эти рисунки зеркалом его души. Когда наступали черные дни, он плевал и на учителя рисования и задавал стрекача. Бежал куда глаза гладят. Укрывался в сараях, в оставшихся от войны блиндажах. И, как раненый зверь, старался забиться под землю, когда его настигал припадок. Слава богу, в лесу припадки случались редко.

Рисуя лес, он и сейчас не пожалел светлых красок. Среди зелени проглядывали даже золотые черточки. И все же над всем этим простирались темные грозовые облака. Хотелось изобразить и свое укрытие, но руки больше не слушались. Перед глазами вставала мгла. К горлу подступила тошнота, наполнила рот горькой слюной. Не хватало воздуха. Скорей наружу!"

"Он вскочил и выбежал в дверь, не рассуждая более. Его гнали вперед инстинкт и выработавшаяся за долгие годы привычка.

Он пришел в себя на Большом кладбище. На узкой, заросшей тропке между двумя покосившимися надгробиями. Прочитать выбитые надписи не удалось. Они были немецкими, к тому же сделаны готическими буквами. Небо было едва тронуто зарей; значит, пролежал он недолго. Дышалось легко и равномерно. Он осторожно повернул голову. Она больше не болела. Кратковременный обморок, словно маленькая смерть, очистил его и позволил родиться заново.