Наоборот, пытается опять вернуть утраченные позиции, тянет к себе, желая поцеловать, затискать снова до полуобморока, отключить мозг и утащить в берлогу дезориентированную добычу.
Но я, уже распалившись до боевой ярости, только сильнее упираюсь в каменные плечи и, стараясь делать это все же незаметней, бью Матвея по груди.
– Пусти меня, я сказала! Слышишь? А то кричать буду!
Он замирает в изумлении, моргает, осматривая меня на предмет сдвинувшейся крыши.
– Зачем кричать? – с недоумением спрашивает он.
– Потому что ты не отпускаешь! – рявкаю я.
– А ты чего вырываешься? – все с тем же, даже возрастающим, недоумением говорит Матвей, – тебе только что все нравилось.
– Не нравилось! – уязвленная тем, что он прав, чертовски прав в своих словах, я начинаю изо всех сил выкручиваться из его лап.
Матвей, помедлив немного, размыкает ладони и аккуратно ставит меня на землю.
Тут же отпрыгиваю от него, фыркая, словно злобный еж, и пытаясь привести разворошенную одежду в порядок.
Шапочка потерялась, аккуратная гулька на волосах растрепалась, пуговицы на халатике расстегнуты! Когда успел?
Матвей наблюдает за моими лихорадочными телодвижениями с язвительной усмешкой.
Словно показывает, что все-то он обо мне знает, и все мои попытки в сопротивление и разумность считает смешными и глупыми.
Это дополнительно бесит.
Да что он себе позволяет?
Выставил меня опять посмешищем! Перед коллегами! Перед клиентами!
– Знаешь, что? – шиплю я, желая оставить последнее слово за собой во всем этом бреде.
– Что? Опять в правильную дамочку играть будешь? – с легкой иронией интересуется Матвей, – не надоело самой? А? – он делает шаг ко мне и понижает голос до шепота, пристально глядя в глаза, – ты же в моих руках плавишься, малыш… Ты же хочешь меня… Нафига это все? А? Нафига этот бред? Почему нельзя просто быть вместе? Если хочется?
Я смотрю в его лицо, словно загипнотизированная. Его взгляд обещает… Ох, сколько всего он обещает… И так хочется, на долю секунды, самую маленькую, самую крохотную, хочется подчиниться.
И, наверно, будь я подурнее, помоложе и без взрослого сына, за которого я, несмотря на всю его взрослость, отвечаю все еще, я бы, может… И даже наверняка…
Но у меня – багаж. И вбитое за двадцать лет понимание, что от меня зависит жизнь самого дорогого для меня человека.