Я так же молча принимаю их, вытираю лицо, пытаясь прийти в себя.
Почему-то становится отчаянно стыдно за то, что так распустилась.
Жуть всего произошедшего только теперь начинает доходить в полном своем объеме.
Я же, по сути, облажалась страшно!
Вместо того, чтоб, даже заподозрив неладное, бить во все колокола, вызывать полицию, спасателей, скорую, да бог знает, кого там еще по списку экстренных служб, я поперлась в опасное место одна. Просто потому, что сомневалась, боялась выглядеть дурой.
И именно ей я и выглядела, черт!
Ведь Вера мне все маячки кинула, разве что в трубку не заорала: “Опасность, опасность! Не смей сюда ехать! Помоги мне!”
А я… Страшно подумать, что было бы, если б я, например, не дозвонилась до Матвея.
Что бы с нами сделал этот страшный мужик с дикими, вызывающими оторопь глазами?
Я вспоминаю его внимательный взгляд, направленный на мою подругу, и вздрагиваю.
Ужас какой.
Людоед прямо.
А Верка… Надо же, сколько в ней смелости!
Стоп…
– А Вера? Что с ней? – я поворачиваюсь к Матвею, – она там осталась? Кто ее довезет? Что это, вообще, было?
– А это я у тебя хотел спросить, – холодно отвечает Матвей, сжимая руль сильнее, чем требуется.
Затем резко сворачивает на обочину, тормозит, поворачивается ко мне и, уже не сдерживаясь, рычит:
– Что это, мать твою, было?
Я настолько поражена такой резкой переменой, таким жутким рычанием, которого никогда вообще от Матвея не слышала до этого момента, что сижу, тупо таращась на него и чуть приоткрыв рот.
А он смотрит на меня пару секунд, затем выдыхает резко, словно пытаясь взять себя в руки, разворачивается, с размаху бьет по рулю обеими ладонями несколько раз.
Этот выплеск ярости такой неожиданный для меня, что пугает.
Ощущение, будто внезапно оказалась в замкнутом пространстве с огромным, диким зверем. И этот зверь сейчас очень не в себе.
Отвечать что-то страшно, потому сижу и смотрю.
И начинает говорить, по-прежнему холодно и жестко, но, по крайней мере, более-менее спокойно.
– Я тебе сказал по телефону, чтоб ты туда не лезла. Я тебе это четко сказал? Да?
Киваю, столбенея, словно школьница перед учителем, отчитывающим за плохое поведение.