Не хочу думать о том, как они справлялись с сексуальным голодом все это время, не уверена, что воздерживались, зачем им это?
— Ревнуешь? Моя ревнивая птичка.
— Я тебе выклюю весь мозг. Нет… а-а-а…Артём, — сопротивляюсь, но тело реагирует моментально на его голос, ласки.
— Ревнует моя птичка, сам готов был башкой биться о стену, не могли раньше, реально не могли.
Он снова рядом, горячее дыхание, тихий шепот, только Шульгин умеет так соблазнять. Облизывает щеку до виска, постель скомкана под нами, одеяло на полу.
— Вас не было слишком долго.
— Теперь рядом. Теперь не отпустим.
Мотыльки срываются в хаотичный полет, готовые выломать ребра, задыхаюсь от эмоций, все прочие принятые до этого решения летят вместе с моей решимостью в пропасть.
— Иди ко мне.
Артём переворачивает нас, теперь я сижу сверху, его внушительный стояк касается раскрытых половых губ, трусь о него на инстинктах, стимулируя клитор.
— Полетаем? — хриплый шепот Артёма, а меня срывает окончательно.
Улыбаюсь, уже неважно, что происходит за дверью, если нет криков то все прекрасно, я ужасно голодная до своих мужчин, облизываю губы, царапаю его грудь.
Приподнимаюсь, даже не нужна помощь рук, чтобы осесть на член, медленно опускаюсь, растягивая себя, морщась от легкой боли и удовольствия, что растекается по телу.
Сжимаю грудь, медленно веду бедрами, член проникает глубже, спускаясь ладонями, поглаживая животик. Ничего вокруг не слышу, лишь свой тихий стон и наше дыхание.
Я также объезжала его в Праге, Шульгин тогда вывернул мне душу, а потом трахал до судорог и криков. Не думаю, что они воздерживались, ревную на самом деле, но готова поверить, что они чистые. Артем не стал бы врать, подвергая опасности, зная, что я беременна.
Шульгин тянет руки, гладит по груди, спускаясь на выпирающий животик, делая выпады вперед. Вскрикиваю от резкого проникновения, приподнимаясь на коленях, чтоб смягчить его.
— Медленнее, Артём…не так глубоко…а-а-а-а-а.
Он замедляется, меня колотит изнутри, я снова покачиваюсь на его члене, прикрыв глаза, пока меня не начинают целовать.
Смородина — запах моего личного порока, Громов делает это настойчиво, нетерпеливо, по-другому не умеет. Кровать скрипит, когда он встает на нее, а я цепляюсь за его бедра и возбужденный член прямо перед моим лицом.
Во рту пересохло, веду несколько раз рукой по стволу, сжимая, оттягивая крайнюю плоть, тянусь, облизывая головку.