И плевать мне на тех, кто сейчас в соседнем купе и явно слышит нас и понимает, чем мы тут…
Плевать.
Главное, чтоб он не останавливался!
Волк скалится, и его белые клыки отражаются так ярко на смуглом лице, что это должно пугать… Должно. Но заводит еще сильнее.
Он скользит носом по виску, хрипит:
— Пахнешь, как все цветы в саду Ежи… Как все самые сладкие самки на свете… Моя…
Он ускоряется, и я кричу уже непрерывно, не прекращая смотреть в его лицо, он же приказывает это делать, как я могу ослушаться?
— Вредная принцесса, — рычит уже он, кажется, теряя над собой контроль, и это невероятное зрелище: всегда сдержанный ироничный Волк императора сейчас совсем другой, и я не могу оторвать от него взгляда, упиваюсь зрелищем, тем, что он со мной такой.
— Нет… — мучительно выстанываю я совершеннейшую правду. Ну как я могу хотеть от него сбежать? Куда уже? — Нет…
— Врешь ведь? Опять врешь? — он скалится, жадно глядя в мое лицо, затем, не выдержав, разворачивает к себе за подбородок, заставляет приподняться, перехватывает за талию, прижимает с такой яростью, что дышать не могу.
Наши тела двигаются так бешено и сильно, что кажется невозможным представить нас порознь, я умираю от каждого яростного толчка, от судорожно сжатых на моем теле лап, от вопроса, неверящего вопроса в темных звериных глазах, — или нет? Нет?
— Нет… Нет…
Он неожиданно выходит, заставляя меня застонать в разочаровании, а через мгновение закричать от нового яростного вторжения.
И мне почему-то это тоже необходимо."
"Сжимаю его бедрами, выгибаюсь, инстинктивно стараясь попасть в нужный ритм, и схожу с ума, когда это получается! Сама тянусь к нему, целую, облизываю, не в силах остановиться, перестать упиваться вкусом его кожи, ароматом его тела, жадностью его губ.
Это все так дико, так безумно, так волшебно.
Это лучше всего на свете!
Единый, дай мне сил не умереть потом, когда он меня оставит…
Глава 32
Глава 32
— Нет, Лари, не так… — Катаржина легко встряхивает ладонями, затем ведет ими вверх и сразу чуть вправо.
Я смотрю, как тренировочный болван вспыхивает ровно посередине, а затем аккуратно разваливается на две части.
Перевожу взгляд на своего, верней, на то, что от него осталось… И еще от трех по соседству.