Ты верила, что он еще жив, и я всячески эту веру поддерживал и объяснял, что увидеться когда-нибудь с дорогим, нежно любимым еврейским папашкой вы сможете только благодаря мне. Одними моими корыстными стараниями, в ущерб государственной безопас-ности нашей державы, можно сказать, только и жив пока про-фессор Лурье, да и относительно благоденствует в заключении благодаря мне. Я искал крошки времени, чтобы Римма могла стерпеться. И она терпела. С мукой, страданием, еле-еле. Иногда она вдруг схватывалась, вскакивала, как сумасшедшая, и уносилась прочь, сполохнутая, звенящая, с потерянными, невидящими глазами.
Я не удерживал ее, потому что знал: передержи я ее миг, и сорвется в ней туго натянутая пружина воспаленного терпения – закричит, забьется в истерике, вцепится мне зубами в горло. Но доводилось мне и ласку ее – почти – заработать. Когда я принес носовой платок отца – мол, весточка от него, добрый знак, а писать нельзя, очень опасно, для него в первую очередь.
Римма разглаживала этот несвежий уже платок своими тонкими смуглыми ладошками, прижимала его к лицу, нюхала почти выветрившийся запах лаванды и хорошею табака. И плакала, и переспрашивала снова и снова: как он? ест ли? сильно ли волнуется? похудел, наверное? У него ведь катар и холецистит… Обняла меня – сама! И поцеловала. Странный народ, ни на кого не похожий. У них и любовь – чувство спекулятивное, тор-гашеское, эгоистическое. И гудели у меня в душе горечь, обида, острое желание рассказать ей, что взял я этот платок из кучки вещей, валявшихся на нолу рядом с синим съеженным телом неряшливо-диковатого в смерти профессора Лурье.
Всклокоченные седые волосы, черный от засохшей крови рот, выпученные открытые глаза. «… наступила от острой сердечной недостаточности», – сказал тюремный врач Зодиев, расписался в протоколе и протянул лист мне:
– Распишитесь тоже… Я усмехнулся и заложил руки за спину:
– С большим бы удовольствием, да чином пока не вышел.
Сейчас спустится старший следователь Рюмин и подпишет.
– Мне все равно, – пожал плечами Зодиев, закурил сигаретку и кивнул на труп:
– Надо бы сегодня забрать это…, Ему было все равно. А Миньке даже приятно. Но я уже тогда никаких бумажек не подписывал. Прошу это учесть, дорогой мой зятек Магнуст! И свидетельства о смерти дедушки вашей невесты, моей любимой дочечки Майки, я тоже не подписывал. Я лишь поехал с покойным в крематорий.
