А Маленков продвигает потихоньку на помощь Крутованову своего бывшего секретаря, а ныне третьего замминистра Судоплатова… О хитроумие, бессчетность ситуаций в шахматной партии политики! Политическая партия. Полицейская политика.
Партийная полиция. Бесцельная изощренность, ибо черными и белыми играет один гроссмейстер. Сам с собой. Против человечества.
Абакумов глянул на меня затуманенным глазом, тяжело вздохнул:
– Эх, брат Пашка, трудно! Государство вести – не мудями трясти… Я понимающе закивал, но все-таки решил напомнить:
– Виктор Семеныч, а что делать с еврейской автономией в Крыму? Абакумов махнул рукой:
– Это пустое! Дай кому надо в мозг, а раскручивать это дело сейчас нет смысла.
Теперь у нас дело поважнее выплывает… Он встал, затянул потуже ремень, поправил под погоном портупею, упруго прошелся по кабинету под четкий перезвяк своей конской упряжи из лакированных ремней, пряжек, орденов, медалей, застежек, и волной пронесся за ним пронзительный запах кожи, пота, коньяка, крепкого одеколона, и в гибкой его поступи, во всем тяжелом мускулистом теле с маленькой ладной головой была ужасная сила раскормленного могучего зверя.
– Поехали! – приказал он. – Слушаюсь! Разрешите сбегать за шинелью, Виктор Семеныч? – Не надо, – ухмыльнулся он. – В моей машине тепло. И долгий наш проход от кабинета до подъезда 1 – через вагон приемной, где генералы на откидных стульчиках будут ждать нашего возвращения бесконечные часы; через коридор с алыми дорожками, будто натекшими кровью с лампасов абакумовских бриджей; через катакомбную серость гранитного вестибюля, – все это походило на затянувшуюся детскую игру «Замри!».
Все встречавшие нас в этот разгар рабочего вечера цепенели по стойке «смирно», руки по швам, спиной к стене, немигающие искренние глаза в широкое абакумовское переносье, вдох заперт в груди, и ясно было, что если им не скомандовать «Отомри!», они так и подохнут в немом субординационном восторге. А я напряженно думал о том, что «заговор врачей» дал трещину в самом основании – еще не родившись толком на свет.
Какое-то «выплывающее дело поважнее…» заслоняло воображение нашего замечательного министра. Начальник охраны крикнул зычно на весь склеп вестибюля: «Сми-ирна-а!», дробно щелкнули подкованные каблуки караула, и мы вышли на улицу, в ленивый снегопад, в тишину вечера. Желтовато дымились, маслом отсвечивали фонари, сполохами сияли лампы во всех окнах, шаркали по тротуару лопаты дворников.
