Невиданной красоты камешек и размера тоже. Я не поленился, подъехал. И – обомлел: этот самый камень я три года назад отдал Крутованову. – Ошибиться не мог? быстро спросил Абакумов, и по его прищуренным глазкам, наморщенному лбу было отчетливо видно, как он начинает заплетать будущую гениальную интригу. – Ошибиться трудно, Виктор Семеныч, – там на оправе, в платиновой розочке, написано «Rex Saksonia». – Ясно. Давай дальше, – заторопил Абакумов. – Ну, ювелир ей сказал: камень должен стоить триста пятьдесят – четыреста тысяч.
Назавтра явился Лившиц – ювелир его сразу узнал: личность известная, фотографии во всех газетах… А муж явился еще через день. – Значит, эта сучара слупила за дареный камень с них обоих? – восхитился министр. – Выходит… – А зачем ей такие деньги? – с искренним интересом спросил Абакумов.
– Оборотный капитал. Другие камни покупает. У нее коллекция будь-будь! Алмазный фонд!
– Ах, друг Сережа мой прекрасный! – тихо стонал от охотничьего восторга Абакумов, ощущавший непередаваемую радость: силок затягивался на шее врага!
– И Пашка Мешик-то, тоже орел! Друг ситный, сидит в Киеве, жрет галушки и помалкивает, мне ни гугу… «Линкольн» затормозил плавно у ярко освещенного подъезда цирка, и мы не успели привстать с сидений, а уж комиссар охраны, дымящийся потным паром, маячил снаружи, дожидаясь команды нажимать на ручку, распахивать дверь.
– И ты тоже помалкиваешь… гамбиты свои разыгрываешь… Почему?! – Я должен был собственными глазами на камешек глянуть, – внушительно сказал я. – Дело-то серьезное, Виктор Семеныч.
– Если эту Колокольцеву нежно взять за вымечко, само собой, в надлежащей обстановке, мы там и другие интересные вещички выудим…
– Думаешь? -Уверен. Он ей конфискованные драгоценности дарил.