— Давай поговорим о чем-нибудь другом, ладно?
Был первый день пасхальных каникул, и Гермиона, по своему обыкновению, провела большую его часть, составляя расписание подготовки к экзаменам для всех троих. Гарри и Рон не мешали ей: это было проще, чем ввязываться в спор. К тому же плоды ее трудов могли и вправду им пригодиться.
Рон с ужасом обнаружил, что до экзаменов осталось всего полтора месяца.
— Как ты мог об этом забыть? — требовательно спросила Гермиона, дотрагиваясь своей палочкой до расписания Рона.
— Не знаю, — ответил Рон. — Так много всего происходило…
— Ладно, держи, — сказала она, протягивая ему расписание. — Готовься по нему, и все у тебя будет в порядке.
Рон мрачно поглядел на пергамент, но потом его лицо прояснилось.
— Ты отвела мне по одному свободному вечеру на каждой неделе!
— Это для тренировок по квиддичу, — сказала Гермиона.
Улыбка Рона увяла.
— Какой в этом смысл? — угрюмо сказал он. — В этом году у нас столько же шансов выиграть Кубок по квиддичу, сколько у моего отца — стать министром магии.
Гермиона ничего не ответила: она смотрела на Гарри, который невидящим взглядом уставился в противоположную стену гостиной, хотя Живоглот царапал его руку, требуя, чтобы ему почесали за ухом.
— Что с тобой, Гарри?
— Со мной? Ничего, — поспешно ответил он.
Схватив книгу «Теория защитной магии», он притворился, будто ищет что-то в указателе. Живоглот, решив, что бессмысленно тратить на него время, скользнул под стул Гермионы.
— А я сегодня видела Чжоу, — осторожно сказала Гермиона. — Она тоже была очень расстроена. Вы что, снова поссорились?
— Поссо… ах да, конечно, — сказал Гарри, с благодарностью ухватившись за новую тему.
— Из-за чего?
— Из-за этой ее подружки-ябеды, Мариэтты, — ответил Гарри.
— Ну, тогда я тебя не виню! — сердито заявил Рон, откладывая расписание. — Если бы не она…"
"И Рон принялся ругать Мариэтту Эджком, что было Гарри только на руку: ему оставалось лишь сидеть с рассерженным видом, кивать и говорить: «Да-да!» и «Точно!», когда Рон переводил дух, а это вовсе не мешало ему размышлять, погружаясь во все более глубокое уныние, о том, что он увидел в Омуте памяти.
На душе у него скребли кошки.