Мне приходится долго и часто моргать, пока наконец глаза приспосабливаются и я начинаю различать очертания комнаты. Белый прямоугольник потолка, точечное освещение, яркий солнечный луч, косо падающий на стену.
Я приподнимаю голову и осматриваюсь. Рядом с моей кроватью, запустив пальцы в волосы и глядя в пол, сидит человек, которого я едва узнаю. Настолько усталым, даже изможденным он выглядит. Я кладу руку на его покрытое татуировками предплечье, и он вздрагивает. Теперь я вижу его глаза и выдавливаю из себя улыбку, но он не улыбается в ответ.
– Это все, что ты пожелала сказать мне перед исчезновением? Серьезно? – Боунс кладет на прикроватный столик бумажный комок. – «Прости» на клочке бумаги?
Я едва узнаю его голос. В нем больше нет ирландского акцента.
– Ты говоришь без акцента, – шепчу я.
– Самое время это обсудить, – замечает он с досадой.
– Но это странно…
– Дорогая, я живу в Штатах уже десять лет. И обычно говорю так, как говорю сейчас.
Мои ладони увлажняются, когда истинный смысл его слов доходит до меня: я больше не вхожу в круг близких ему людей. Вот что значит отсутствие акцента.
Боунс встает, словно ему становится неприятно находиться вблизи меня, и отходит к окну.
– Я искал тебя всю ночь. Ведь влюбленные девушки не сбегают, не попрощавшись. Я был уверен, что тебя похитили, пока не раздобыл записи с камер наблюдения в парке.
– Прости…
– Не извиняйся, черт побери! От твоих извинений мне ни холодно, ни жарко. – Боунс резко поворачивается ко мне, и я внезапно замечаю, какой он бледный. – Все это время я позволял тебе хранить в тайне, кто ты и как оказалась в Саймонстауне. Потому что каждый имеет право на секрет.
Я судорожно сглатываю и отвожу взгляд. Боунс складывает на груди руки.
– Сначала я принял тебя за одну из репортерш, которые до сих пор активно интересуются моей жизнью. Но для пытающейся соблазнить меня репортерши ты слишком плохо выглядела. Катастрофически плохо.