На кухне потрошила гостинцы и тут же принималась кусочничать – отрезала здоровенный кусок копченой колбасы, наливала растворимый кофе, закусывала грильяжем и трюфелями – кайф!
Потом звонила деду:
– Спасибо, побаловал!
Дед усмехался:
– Деньги нашла? Там же, в пакете, где сыр! – И напутствовал: – Матери не показывай, храни у себя. Пусть поумерит свою гордыню, дура такая!
Начинал осторожно выведывать у внучки про семейные дела: что там да как.
Тогда еще были живы и ее непутевый дядька, и надменная бабка…
Мать продолжала вариться в своих дурацких увлечениях и пустопорожних романах… И дед был почти здоров и полон сил, господи…
И все были живы, все…
Дед однажды поинтересовался:
– А как тебе Димка? Хороший парень, да?
Она удивилась:
– Ты о чем? Какая мне разница, хороший он или плохой? Мне до твоего Димки…
Дед покачал головой:
– Ну и зря! Хороший он парень, надежный! Не то что этот твой… Ханжа и зануда.
– Дед, отстань! – засмеялась она. – Ты что, меня сватаешь за своего курносого Димку?
Дед крякнул и махнул рукой:
– А что тебя сватать? Когда у тебя нет мозгов?
Так что ж получалось? Прав был ее муж! Никого не сделали дедовские деньги счастливыми, никого…
И все же критику пресекала тут же, на корню: сюда вот не лезь – вход воспрещен!
Всю жизнь помнила дедовы слова: «Сильным достаются слабые.
Ну, и получалось, что все справедливо – ей достался не предприимчивый, но приличный и хороший муж.
И хватит рассуждений на эту дурацкую тему – в конце концов, зарабатывает тот, кто умеет! Все.
* * *И снова про зебру. Дед Семен умер именно в черную полосу. Именно тогда, когда ее здорово шарахнуло с бизнесом. Катька пошла в первый класс, и тяжело заболела мама. Всё в кучу, всё как всегда: пришла беда – открывай ворота. Можно и не открывать – все равно все просочится, прорвется, прошмыгнет и пролезет. Неприятности никогда не идут в обход – всегда ломятся напрямую и деликатностью не отличаются.
Деньги что? Ерунда. Важно другое: вот именно в тот бесконечно сложный момент она и поняла окончательно: рассчитывать ей больше не на кого.
Тогда она и стала окончательно главой семьи: внегласной, конечно. Вслух это не произносилось – ни-ни!
Но даже безвольная мать в период просветлений ей пеняла:
– Да что ты с ним, со своим Витей, как с писаной торбой? Обидеть боишься?
Чья бы корова! Хотя…
Леля боялась. Боялась за его, видите ли, гордыню.